«А вы когда-нибудь были узником фильтрационного лагеря?»

Ментальная неразрешенность конфликта ведет к воспроизводству насилия. После второй чеченской проработка опять не осуществилась из-за подавления таких попыток и федеральной, и чеченской властями, что, вероятно, еще нам аукнется. Эстемирова считает, что заметание под ковер преступлений федеральных войск способствовало их повторению в Украине.

Против расследований выступали также разного рода государственники и националисты. Продолжением войны на московских улицах стало двойное убийство журналистки «Новой» Анастасии Бабуровой и адвоката Станислава Маркелова. Он тоже появляется на страницах книги. Лана вспоминает Стаса не только как «блестящего юриста» и борца с фашизмом, но и как «самого веселого человека, которого я знала».

«Патриотическая» общественность не задумывалась о том, что нормализация преступлений против врагов и «инородцев» (многие предпочли игнорировать, что жители Чечни — соотечественники) приведет к правовой избирательности и обесцениванию законов в мирной жизни. Такой подход будет ослаблять и морально разлагать уже всё российское общество.

Одна из главных оптик «Живи, пожалуйста» — взгляд ребенка, взрослеющего во время войны. Эстемировой удалось передать этот опыт. Игрушки, сказки, занятия музыкой, поиск общего языка с одноклассниками, а вокруг, фоном, — здания с обгорелыми стенами и разрушенными этажами, изрешеченная пулями горка на детской площадке, затянутые пленкой окна, проблемы с водой и светом, мины, гуманитарка и часто звучащие выстрелы. Как-то, когда Наталья с Ланой проходили мимо блокпоста, солдаты от пьяной скуки стали постреливать им под ноги. «Хулиганов» вразумила учительница.

Одна из самых трогательных линий книги — попытка мамы и дочки создать друг для друга уютную параллельную вселенную. Способ не сойти с ума — концентрироваться на хорошем. И тем не менее психологический удар войны продолжает влиять на пережившего ее и спустя десятилетия. «Живи, пожалуйста» стоило бы предъявить инициаторам и сторонникам агрессии, всегда замалчивающим реальный урон от милитаризма.

Лана видит планомерное затирание следов конфликта властью. Вот уже в школе не вспоминают о дате начала массовых депортаций (23.02.1944) — зато вместе со всей страной отмечают День защитника отечества. А с телеэкранов Ахмата Кадырова называют «первым президентом Чеченской республики».

Отец и сын Кадыровы глядят на жителей со множества плакатов и попадают в конкурсные сочинения для школьников («Почему Ахмат-Хаджи Кадыров — мой герой»). Начинается и программа по исламизации Чечни — теперь учительницы и школьницы обязаны носить платки. За несогласие Лана испытывает на себе разнообразные способы учительского давления — от игры на чувстве вины до принуждения к публичному покаянию.

Школа для Ланы оказывается сложным полем. В чеченской ее воспринимают как бунтарку, а в московской и уральской — дразнят «террористкой». В Грозном одноклассники Эстемировой постепенно принимают новые порядки. Так же ведут себя и взрослые, смиряющиеся с жестким режимом, методы воздействия которого могут коснуться любого. Правозащитники и журналисты оказываются один на один с кадыровской системой.

В «Живи, пожалуйста» Наталья предстает прежде всего ответственным человеком: она осознает, что происходящее с ее согражданами и страной — ее дело, и уклониться от него нельзя. «Ее жажда справедливости всегда перевешивала инстинкт самосохранения. На страх у нее не оставалось времени».

В книге есть несколько сказок, которые Наталья придумывала для маленькой Ланы. В одной из них доктор Страх захватывает город и превращает жизнь в ад, но в итоге оказывается побежден. Главный месседж сказки — страх растет, когда ему подчиняются, и уменьшается при сопротивлении ему. Наталья следовала этой логике и в жизни: боялась, но не давала страху управлять собой. Так, они с Анной Политковской ездили в дом к Рамзану Кадырову в Центорое, спорили с ним, и «ни одна из них не была уверена, что выберется из Центороя живой».

После интервью для РенТВ, где Наталья раскритиковала то же обязательное ношение платков и, шире, принудительное возрождение традиций в Чечне, ее неожиданно доставили к Кадырову. Когда он начал кричать, Наталья потребовала прекратить разговор с ней в таком тоне. Когда велел тут же надеть платок — отказалась. Но прежде всего отказалась подчиняться страху.

«Я осознала: мама была такой же, как все. Никакая магия не защищала ее от угроз, побоев и убийства. Она была смертной». Этот акцент в книге относится не только к Наталье, но и к Анне Политковской. По дороге в Беслан во время теракта Политковскую отравили: Лана рассказывает, что «после того покушения ее желудок не мог больше переваривать нормальную еду, и, когда она приезжала в гости, то всегда привозила с собой маленькие пакетики овсянки».

В нашем обществе открытое несогласие с властью редко воспринимается как норма. В глазах многих оно или маргинализируется, или героизируется, а заметный оппонент системы оказывается или отщепенцем, или иконой протеста. Возможно, проводником интересов некой организации — кем угодно, только не обычным, таким же как остальные, человеком.

Лана и пишет именно портрет человека — не идеальной матери и не бесстрашной героини. Такой выбор, на самом деле, вытекает из логики ее книги. В тексте сквозит обида на то, что россияне закрыли глаза на проблемы соотечественников из Чечни. Еще более горькая обида связана с тем, что соседи, вероятно, слышали, как похищают Наталью, но ничего не сделали.

Герой не нуждается в помощи простых смертных. Его высокий путь — не для всех, это его, а не общее дело. В таком смысле концепция оппонента власти как исключительной фигуры помогает людям сложить с себя ответственность и дистанцироваться от решения общественных вопросов.

Есть известная мысль, особенно распространенная в военной культуре: необходимость подвига свидетельствует о том, что сбоит система. Гражданский героизм — тоже часто попытка компенсировать неумение людей объединиться и защитить друг друга. Пока эта системная проблема остается нерешенной, герои едва ли перестанут превращаться в жертв.

Если бы книга «Живи, пожалуйста» была скульптурным памятником, то он сильно бы отличался от привычных монументов. У него не было бы постамента, он бы стоял на мостовой вровень с человеческим ростом и сделан был бы не из торжественной бронзы, а скорее из более демократичного материала вроде дерева. Великодержавных, давящих на зрителя памятников в российских городах хоть отбавляй, а таких как раз не хватает. Памятник, написанный Ланой, как будто очень созвучен Наталье — «свободному человеку в несвободном месте», который жил «в соответствии со своими убеждениями», защищал сограждан и «заново очеловечивал жертв» войны и власти.