«Меня заставляли проходить «конверсионную терапию» , чтобы сделать “нормальной девочкой”»

Справка: кто такие интерсекс-люди?

Интерсексуальность — довольно распространенное явление. По данным Управления Верховного комиссара ООН по правам человека, с такими вариациями рождается до 1,7% жителей планеты. В клинической практике существует и гораздо более строгий подход: например, в известном исследовании доктора Леонарда Сакса эта оценка снижается до 0,018%, если учитывать только случаи выраженного несовпадения анатомического и генетического пола. Но ВОЗ и правозащитники критикуют позицию Сакса за излишнюю жесткость и используют более широкое определение, поскольку люди со скрытыми вариациями (например, синдромами Тёрнера или Клайнфельтера) сталкиваются со схожими медицинскими и социальными трудностями.

Для понимания масштаба: людей с интерсекс-вариациями в мире может быть почти столько же, сколько людей с натурально рыжими волосами. При текущем населении Земли около 8,3 миллиарда человек это означает, что на планете живет примерно 141 миллион интерсекс-людей — это практически равно населению всей России.

Главные проблемы в жизни интерсекс-человека создает вовсе не биология, а ожидания семьи и общества. Исторически врачи нередко прибегали к необратимым вмешательствам, направленным на приведение тела к типичным мужским или женским характеристикам. Так, в византийскую эпоху медики практиковали кастрацию, а в 1787 году в США было описано клиническое наблюдение: орган ребенка, напоминавший половые губы, при осмотре, по мнению врача, оказался мошонкой, в связи с чем доктор предложил провести «операцию по освобождению полового члена от стягивающих тканей».

Сегодня во многих странах, в том числе и в России, не запрещены так называемые «нормализующие» операции на гениталиях младенцев. Информационные кампании, такие как международный правозащитный проект ООН «Свободные и равные» (UN Free & Equal), последовательно выступают за запрет подобной хирургической практики, если нет прямой угрозы жизни и здоровью новорожденного.

Хирургические попытки привести тело к мужскому или женскому «стандарту» могут привести к тяжелым последствиям во взрослом возрасте. Например, из-за удаления яичников или яичек человеку приходится всю жизнь принимать гормоны, операции могут приводить к рубцеванию, хронической боли, снижению или изменению чувствительности и необходимости повторных вмешательств. К этому добавляется психологическая травма от того, что близкие люди и врачи посчитали тело человека «неправильным» и переделали его втайне от него. Гуманистический подход требует оставить ребенка в покое, если нет угрозы жизни.

Интерсексность — характеристику физического тела — важно отделять от трансгендерности. Трансгендерность — это несовпадение гендерной идентичности с полом, приписанным при рождении. Интерсекс-персона может быть как цисгендерной, так и трансгендерной, обладать любой сексуальной ориентацией и чувствовать себя мужчиной, женщиной или небинарным человеком.

«Меня то клали в больницу, то везли к какому-то шарлатану, который привязывал меня к кровати» 

Изначально меня в роддоме записали как девочку и воспитывали как девочку. Где-то в двенадцать–тринадцать лет у меня началось половое созревание, но не по женскому типу, а по мужскому. У меня стал ниже голос и начали расти волосы на лице. Я думаю, это был первый звоночек, что что-то не совсем так, как по идее должно быть.

Вообще в начале нулевых, еще до полового созревания, когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, я осознал себя как девочку, которая любит девочек. Было непросто — я жил в радикально гомофобной семье в маленьком провинциальном городе, где все друг о друге всё знали.

Я переписывался со своей подругой из другого города, и как-то одно из этих писем нашли мои родственники.

В мою голову летели все предметы, которые находились в квартире, вплоть до холодильника. Хотя в том письме не было ни обсуждения секса, ни каких-то сексуальных практик.

Когда одна 12-летняя девочка говорит другой «я тебя люблю», это же нормально, разве нет? Какая там может быть любовь? Наверное, больше дружеская. Тем не менее, для моей родни это оказалось страшным событием.

Меня заставили пройти через много этапов «конверсионной терапии», чтобы сделать «нормальной девочкой». Безрезультатно. А буквально через год-два еще и начался переходный возраст. Семья и так жаждала меня изменить, а тут такое.

Меня начали водить к психологам, психотерапевтам, психиатрам. То клали в больницу, то везли к какому-то шарлатану, который привязывал меня к кровати. Мне показывали какие-то видео с женщинами (я бы не сказал, что это прям порно, но смысл понятен) и заставляли блевать. Водили к бабкам-гадалкам. Раздевали при разных людях, обсуждали мое тело, обсуждали меня. Внушали мне, что я просто жирная, страшная идиотка, которую никто никогда не полюбит; что, если я не «исправлюсь», то моя жизнь будет сплошным кошмаром (как будто она уже им не была).

В общем, в 14 лет после неудачных попыток «вылечить» меня отдали в женский монастырь. Я тогда уже выглядел почти как мальчик. Меня там одели в юбку, повязали платок, и я просто был послушником в этом монастыре. Это было страшное место, про него немало было написано.

Когда я пытался с кем-то заговорить, от меня просто отворачивались или меня наказывали. Потому что я — «гермафродит», потому что я — лесбиянка. Разговаривать со мной — значит «впадать в блудные помыслы». Где-то через полгода я практически разучился разговаривать. Я провел так почти два года.

«Я думал, что я один-единственный в мире прохожу через такое» 

В 14–15 лет обнаружилось, что в моем организме нет матки. Это выяснилось случайно, когда я жил в монастыре. У меня были просто невыносимые боли в животе, вероятно, из-за ужасного питания. Ели мы один раз в день, картошку — любой кишечник откажет от такого. А мы еще и постились: в первые три дня Великого поста нельзя было есть и пить — для растущего организма это то еще испытание. Неудивительно, что начались проблемы с кишечником.

В ответ на мои жалобы в монастырь привели какую-то бабку, возможно, она имела отношение к медицине, но врачом точно не была. Та потрогала мой живот и заявила: «У нее просто месячные, но мы их не видим, потому что они идут внутрь, — вот и вся проблема».

В итоге, когда я уже не смог работать из-за боли (а у них это самое важное — чтобы «рабы» работали), меня отвезли в нормальную больницу к хирургу. Там мне сделали УЗИ и сказали: «Какие месячные? У ребенка вообще нет матки». И всё, никто больше ничего не стал делать, дали просто какие-то таблетки, и всё.

Вот и всё. Не то чтобы во мне проснулся мужчина-патриархал, нет. Просто из двух зол, то есть из двух предложенных обществом ролей, я выбрал ту, которая была понятнее.

Это сейчас мы живем в мире интернета и соцсетей, где можно найти кучу информации и познакомиться с разными людьми. А тогда ничего такого не было. Не было варианта поговорить с кем-то и обсудить. Я думал, что я один-единственный в мире прохожу через такое.

«Главная цель интерсекс-активистов не в противостоянии медикам, а в партнерстве с ними» 

Главная задача интерсекс-активизма заключается не просто в том, чтобы сказать: «Посмотрите на нас, мы есть». Задача номер один — запретить законодательно медицинские вмешательства, по крайней мере до возраста, когда человек сможет сам принять для себя такое решение.

Например, бывает, что ребенок рождается с промежуточным типом гениталий, и врачи предлагают родителям: «Давайте мы просто косметически, хирургически приведем это к “нормальному виду”, к какому-то одному. Вы только решите, какого пола будет ребенок».

Ради чего? Ради того, чтобы родители не беспокоились о том, что кто-то что-то скажет про их ребенка.

Когда тебя искалечили в детстве, удалили работающие органы — ты ничего с этим уже не сделаешь и никак это не исправишь. ООН давно признала эти операции пытками над людьми. Но законодательно они запрещены только в одной стране — на Мальте (Мальта действительно была одной из первых стран, которая запретила «нормализующие» операции, но на сегодняшний день запрет действует еще в восьми странах. — Прим. ред.). Во всех остальных странах каждый сам решает, что с этим делать.

Первые интерсекс-активисты появились в 1990-х годах в США (в частности, в 1993 году была создана Межполовая организация Северной Америки, ISNA. — Прим. ред.). Единственная правозащитная среда, которая тогда им более-менее подходила и имела какой-то вес, — это было ЛГБТ-сообщество. Поэтому они обратились за поддержкой к этому комьюнити, хотя продолжаются споры на тему того, релевантно ли это вообще — ведь интерсекс-состояние не относится напрямую ни к гендеру, ни к ориентации.

Как бы там ни было, ЛГБТ-сообщество с распростертыми объятиями их приняло и добавило в свою аббревиатуру букву «И».

Увы, в России поддержка ЛГБТ-сообщества не помогла — у нас всё-таки к нему никогда лояльно не относились, мягко говоря. Так что нам приходилось, наоборот, избегать того, чтобы нас ассоциировали с ЛГБТ. Представьте ситуацию: семья с интерсекс-ребенком приезжает в региональный центр поддержки, им выдают листовку, и там они видят эти «страшные буквы» и радугу. Они скажут: «О нет, ни за что в жизни! Давайте делать операцию, чтобы всё было нормально».

Главная цель интерсекс-активистов в России заключалась не в противостоянии медикам, а в партнерстве с ними. Находить дружественных врачей, организовывать семинары, лекции, консультации, создавать комьюнити — я как раз всем этим занимался. Моя инициативная группа организовала первую интерсекс-конференцию в России, на которую пришло много врачей (им это было интересно) и приехали родители с детьми из разных регионов.

Очень многим родителям, давайте честно скажем, неважно мнение какого-то взрослого человека с синими волосами: они будут прислушиваться к врачу. И очень хорошо, если это будет врач, который скажет: 

Ну а сейчас я вообще не живу в России по понятным причинам: не хочу сидеть в СИЗО и не думаю, что мое нахождение в тюрьме кому-то поможет. Поэтому сейчас всё, что я могу, — это точечно помогать людям, которые ко мне обращаются.

«Все три диагноза напрямую связаны с органами моей интерсекс-физиологии» 

Я не считаю себя мужчиной, я им не родился и никогда не буду. Я родился девочкой, у меня есть влагалище, меня воспитывали как девочку, и я прошел через полноценную женскую гендерную социализацию. И мое влечение к женщинам — оно не мужское. Но многие заходят в мой паблик и пишут: «Это просто мужик, у которого проблемы».

Люди считывают меня как мужчину просто потому, что привыкли к определенным маркерам, например, во внешнем виде. Я пытаюсь одеваться максимально нейтрально, — одежда не обозначает пол, — но это не помогает. Мне всегда приходится объяснять партнерам и знакомым устройство своего тела, читать им огромную лекцию, прежде чем они хоть что-то поймут.

При этом я не могу (да и не хочу) исправлять то, как выгляжу, — не вижу смысла. Это просто так произошло — мое тело само стало маскулинным.

Как бы абсурдно это ни звучало, чаще всего я встречаю предрассудки в свой адрес среди ЛГБТ-сообщества. Из-за этого мне невероятно сложно построить отношения. Гетеросексуальные женщины не хотят быть со мной, потому что я не мужчина. 

Из-за этого тупика я часто натыкался на женщин, которым на самом деле нравятся женщины, но они сами находятся в диком отрицании и внутренней гомофобии. Отношения с ними превращались в ад и сплошные эмоциональные качели. Это была изнурительная борьба с ветряными мельницами: как бы ты ни пытался нормально объяснить и привести аргументы — всё было бесполезно. За всю жизнь у меня было буквально один–два партнера, которые действительно меня понимали.

В 18 лет моя маскулинная внешность вынудила меня пойти на компромисс с системой. Я поменял документы на мужские, не из-за внутренних убеждений, а потому что просто устал по полчаса стоять на проходных и доказывать, что паспорт — мой. Любое предъявление документов — в больнице, полиции или при покупке сигарет — превращалось в унизительный квест. Смена паспорта стала возможностью упростить и сделать более безопасной свою жизнь.

Помимо социальных трудностей, сейчас есть огромные проблемы со здоровьем. Сначала был рак груди, потом рак яичка, теперь — простаты. Все три диагноза напрямую связаны с органами моей интерсекс-физиологии (в распоряжении редакции есть медицинские документы, в которых интерсекс-вариация указана в анамнезе. — Прим. ред.). Мне, конечно, по-прежнему хочется любви и близких отношений, но сейчас это поставлено на паузу — я просто пытаюсь выжить.

«Я боюсь не успеть достучаться до людей» 

До болезни я забросил творчество. У меня было продюсерское агентство, в подчинении человек двадцать-тридцать, я зарабатывал хорошие деньги. Я работал практически 24 часа в сутки, а всё важное, что хотел сделать в жизни, откладывал на потом.

А потом мне ставят диагноз и говорят, что осталось от полугода до полутора лет с химиотерапией. Моя первая реакция была понятной, но потом я быстро пришел к мысли: у меня осталось мало времени, нужно сделать то, что я давно хотел. Плевать на клиентов. Я тратил жизнь на людей, которые даже не ценили нашу работу. Я на всё это забил.

Сейчас я работаю уже над вторым своим фильмом. Первый называется NO SIDES — это антивоенный фильм, который, в том числе, затрагивает гендерные стереотипы. Там главные персонажи — мужчина-медбрат и женщина-военная. Они оказываются по разные стороны конфликта, но в то же время находятся в ситуации, где вынуждены полагаться друг на друга.

Второй фильм тоже затрагивает вопрос идентичности. Трое героев показаны в последние месяцы жизни страны под названием Югославия. Ради иллюзии стабильности, которую навязывало им государство, они задвинули свою идентичность, скрывали то, чем хотели заниматься, кого хотели любить и кем быть на самом деле.

Идея, которую я закладываю в фильм, — это что наша психика стремится к стабильности, но стабильности не существует. Единственная стабильность, которую мы можем поддерживать, — это самоощущение. Держаться за него гораздо сложнее, чем за бумажку, в которой написано, кто ты. В моей внешней жизни никакой стабильности никогда не было.

Я очень хочу снять этот фильм. В конце сентября мы уже отработали две смены, но денег на продолжение съемок я так и не нашел. Ищу дальше, но пока тщетно. При этом команда собрана и полностью заряжена: художественный цех укомплектован, костюмы пошиты, декорации построены, актеры готовы и все репетиции пройдены.Большую часть я не успею, прекрасно это понимаю. Мой перфекционист внутри умирает и кричит, но мы сошлись на том, что мы хотя бы можем снимать. Я вкладываю в это все силы, это помогает мне выживать. Мои фильмы — это всё, что у меня есть.

Конечно же, я боюсь не успеть сделать всё, что запланировал. С другой стороны, я не боюсь смерти вообще: когда я умру, мне будет всё равно. Но пока я жив, я боюсь не успеть достучаться до людей. Жаль, что при жизни я не увижу больших перемен в этом мире.

Я всё еще до панических атак боюсь одиночества. Но я понимаю, что это плата за мой осознанный выбор. Наверное, сейчас моя главная задача — смириться с тем, что я так и останусь один. Надо перестать этого бояться.