«Я против нормализации»

— Каких решений и в какие сроки вы будете добиваться?

— Для меня как одного из авторов принципиально, что мы отказались признавать новую Госдуму легитимным представительным и законодательным органом России и призвали правительства ЕС занять такую же позицию. Это означает вполне конкретные вещи: отказ от официальных парламентских контактов и противодействие международной легитимации ее представителей. Теперь речь пойдет о согласованной позиции Совета ЕС и национальных правительств; расширении персональных санкций против организаторов репрессий и незаконного голосования; устойчивом финансировании независимых российских СМИ и демократических инициатив.

— Как объяснить расхождение между этими призывами к изоляции и возобновлением контактов с Москвой? Возможен ли полный разрыв дипотношений?

— В Европе сохраняются разные представления о том, чего можно добиться разговором с Кремлем. Некоторые правительства рассчитывают проверить возможность договоренностей или донести предупреждение напрямую. Я не вижу в этом противоречия. Разговор можно вести и с людоедами, главное — знать, как от них обороняться.

Я считаю необходимым сохранять каналы для освобождения заключенных, возвращения детей, предотвращения опасной эскалации. Но каждый такой контакт должен иметь понятную цель. Точно так же и разрыв дипотношений возможен как решение отдельных государств. Однако я не считаю его самоцелью: нужно оценивать последствия для консульской помощи, гуманитарной работы и безопасности. 

— Отказ от контактов касается всей Госдумы? Возможны ли «гуманитарные» исключения?

— Да, призыв касается новой Думы и ее членов, без отдельной оговорки для так называемой системной оппозиции. Принадлежность к другой фракции сама по себе не создает демократического мандата, если весь механизм выборов лишен свободной конкуренции. Что касается заключенных, моя позиция проста: если конкретный контакт действительно может помочь освободить человека, такую возможность необходимо рассматривать. Но гуманитарная коммуникация не должна сопровождаться политическим признанием Думы или превращаться в восстановление официальных межпарламентских отношений под гуманитарной вывеской. Подчеркну, что это подход, которого я буду добиваться, а не утверждение, что резолюция автоматически установила подобное исключение.

— Как определять, кого включать в санкционные списки? Есть ли уже списки и куда передавать сведения?

— Для меня важно, чтобы за каждым включением стояло обоснование, способное выдержать судебную проверку. Существенное значение может иметь должность человека, особенно если она предполагает руководство репрессивным механизмом. Но необходимо также каждый раз доказывать соответствие положения и деятельности конкретного человека критериям санкций. Европейские суды требуют достаточно прочной фактической основы таких решений.

Это могут быть подписанные решения, участие в политическом преследовании, организация голосования на оккупированной территории, документированная роль в давлении на граждан. Санкции не требуют предварительного обвинительного приговора, но требуют доказательного обоснования. Действующие списки уже есть. Помимо октябрьских включений, 28 сентября ЕС ввел санкции против десяти человек, в том числе судей и представителя прокуратуры, причастных к недопуску [к выборам] «Яблока» и преследованию его политиков.

Сведения можно передавать правозащитным организациям, которые документируют репрессии, и обращаться к нам в Европарламент: мы можем содействовать доведению материалов до компетентных органов ЕС и государств-членов. Этим, в частности, активно и успешно занимается мой советник Петар Танев.

— Где граница между изоляцией государства и ограничениями для спортсменов и художников?

— Я провожу эту границу по характеру представительства, связям с государством и действиям конкретного человека. Российский паспорт сам по себе не делает художника или спортсмена представителем Кремля. Но возвращение сборной с государственным флагом и гимном — уже вопрос официального представительства. 

Индивидуальное участие в нейтральном статусе требует отдельной оценки: действительно ли соблюдается нейтральность, есть ли связи с военными структурами, поддерживал ли участник агрессию. При этом нельзя бездумно требовать от каждого публичного заявления, которое может поставить под угрозу его близких.

В случае, например, Венецианской биеннале нужно смотреть, кто назначает руководство павильона, кто финансирует проект и кого он официально представляет. Государственный павильон — часть международного представительства страны. Независимый художник, особенно преследуемый российскими властями, находится в совершенно другом положении. Кремль стремится присвоить себе право говорить от имени всей российской культуры. Европейская политика должна оставлять пространство тем, кто этому сопротивляется. Тем, кто протестует против войны и власти.

— Если бы голосование проходило только в международно признанных границах России, какой была бы реакция?

— При сохранении тех же условий оценка Европарламента демократической легитимности этих выборов осталась бы прежней. Голосование на оккупированных территориях — самостоятельное и тяжелое основание для непризнания [летигимности]. Но внутри самой России были уничтожены сами условия свободного выбора: подавлена политическая конкуренция, преследовались противники войны, не было независимого международного наблюдения. Исключение «Яблока» дополнительно лишило избирателей возможности поддержать антивоенную альтернативу. Даже если мысленно убрать из этого кровавого букета преступлений оккупированные территории, российские политзаключенные не выйдут на свободу, независимые СМИ не появятся, а избиратель не получит реального выбора.

Поэтому мы и в таком случае выступали бы против признания этой Думы легитимной. Для нас права российских граждан должны иметь самостоятельное значение. Оккупационный режим — самое позорное, но, увы, не единственное клеймо, обесценивающее эти так называемые выборы.

— Какую конкретную помощь вы предлагаете российским демократическим силам — уехавшим и остающимся?

— Для тех, кто находится в эмиграции, будучи противниками преступной агрессии, я вижу три первоочередные задачи: устойчивое финансирование работы, правовая определенность и защита от преследования за границей.

Редакции и правозащитные организации должны иметь возможность планировать работу на несколько лет. Людям, законно живущим в ЕС и не способным безопасно продлить российские документы, нужны согласованные решения по документам и сохранению легального статуса. Нужна также защита от угроз и от ситуаций, когда российские политически мотивированные списки автоматически становятся основанием для ограничений со стороны европейских банков.

Для остающихся в России приоритеты — доступ к независимой информации, цифровая безопасность, юридическая помощь и поддержка тех, кто документирует репрессии. Такая работа должна учитывать безопасность людей: публичность полезна далеко не в каждом случае.

Что нового я хочу добиться? Предсказуемой поддержки с понятными сроками, ответственными органами и бюджетом. И постоянного механизма диалога, через который проблемы российских демократических сил будут доходить до европейских решений. Основа уже существует: в июне мы провели второй «Брюссельский диалог» в Европарламенте при поддержке Еврокомиссии и Внешнеполитического ведомства EEAS с участием российских демократических и антивоенных сил и европейских институтов. Нужно продолжать эту работу и вне конференций.

Партнерство при этом должно предполагать ясную позицию против агрессии, признание территориальной целостности Украины и готовность говорить об ответственности России за преступные деяния.

— Что ЕП может сделать против российского влияния в собственных рядах? Это приходится терпеть ради плюрализма?

— Демократия обязана защищать свободу политических взглядов. Одновременно она обязана расследовать коррупцию, скрытое финансирование и деятельность в интересах иностранных спецслужб.

Публикации о поездках, контактах и возможном финансировании [членов ЕП Россией] требуют предметной проверки: кто оплачивал визиты, какие встречи были задекларированы, какие обязательства могли возникнуть. Правила Европарламента уже предусматривают публикацию соответствующих встреч и санкции за нарушения кодекса поведения. Нужно последовательно применять эти правила.

Утверждение, что Европарламент вообще ничего не делает, тоже неверно. В мае 2025 года мой комитет по правовым вопросам снял иммунитет с [евродепутата] Петра Быстрона в связи с расследованием предполагаемой коррупции, отмывания денег и других нарушений, включая подозрения, связанные с Voice of Europe. Это позволило расследованию продолжаться; вопрос его виновности сейчас решает суд.

Плюрализм существует для свободного обсуждения. Его нельзя превращать в оправдание бездействия перед доказанными нарушениями.

— Есть ли в Европарламенте неформальная «русская группа»? Кто в нее входит и насколько она большая?

— Есть межфракционный круг депутатов, которые последовательно занимаются Россией, последствиями российских репрессий и поддержкой демократических сил. У этой сети нет фиксированного членства, поэтому точную численность я бы не придумывал. Назову Вилле Ниинистё, который возглавляет делегацию по отношениям с Россией, Бернара Гетта, Сандру Калниете, Пину Пичерно. У нас разный политический и национальный опыт, но российская демократическая повестка занимает заметное место в работе. Часто это те же депутаты, которые активнo и безоговорочно занимаются поддержкой Украины.

При этом нужно различать рабочий круг и масштаб политической поддержки. За резолюцию проголосовали 482 депутата. Это гораздо более широкая поддержка, чем круг людей, которые ежедневно работают над российской тематикой. И я хотел бы закрепить и нашу работу в более постоянном формате, как, например, это происходит сейчас в ПАСЕ: с регулярными встречами, согласованными приоритетами и контролем за тем, что происходит после принятия резолюций. У российских демократов должны быть понятные партнеры в Европе и возможность вместе с ними добиваться конкретных решений.