Хельсинки, у нас проблемы!

11 подписей

Иван Ковалёв — сын Сергея Адамовича Ковалёва, одного из основателей советского правозащитного и диссидентского движения. Сергей Ковалёв был арестован в 1974 году и приговорен по той самой 70-й статье УК к семи годам лагерей и трем — ссылки. В наследство сыну Сергей Адамович оставил «Хронику текущих событий» — первый в СССР неподцензурный самиздатовский бюллетень, рассказывающий о нарушениях прав человека и преследовании инакомыслящих. В 1974 году 20-летний Иван стал заниматься «Хроникой», а спустя три года стал участником Московской Хельсинкской группы.

Татьяна Осипова — та самая девушка с портфелем — еще в 15-летнем возрасте демонстративно вышла из комсомола после введения советских войск в Чехословакию. Она думала, что теперь в Советском Союзе непременно должна появиться оппозиция, к которой она примкнет. В итоге примкнула к диссидентам, поскольку другой оппозиции в СССР не было. В МХГ Татьяна была секретарем.

Московская Хельсинкская группа была создана в Москве 12 мая 1976 года. Под первым документом — «Об образовании общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР» — 11 подписей: Людмила Алексеева, Михаил Бернштам, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Пётр Григоренко, Александр Корчак, Мальва Ланда, Анатолий Марченко, Юрий Орлов, Виталий Рубин, Анатолий (Натан) Щаранский. Это основатели МХГ.

МХГ появилась в СССР не просто как диссидентская организация: в 1975 году в Хельсинки был подписан Заключительный акт совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Его подписали 35 государств, в том числе СССР. Подписавшие Заключительный акт брали на себя обязательства соблюдать права и свободы человека, руководствуясь Уставом ООН и Всеобщей декларацией прав человека. Так что основатели МХГ создавали не подпольную диссидентскую организацию, а вполне открытую, которая брала бы на себя функции мониторинга и информирования государств, подписавших Заключительный акт, о том, как взятые СССР обязательства выполняются. После создания МХГ в течение года хельсинкские группы появились еще в Украинской, Литовской, Грузинской и Армянской ССР.

— Моя жена Таня как секретарь МХГ регулярно складывала подготовленные группой документы в конверты, шла на почту и отправляла в посольства всех стран, подписавших акт в Хельсинки, — рассказывает Иван Ковалёв. — Один из экземпляров отправлялся в Верховный Совет СССР. Разумеется, мы предполагали, что до посольств письма не дойдут, и дублировали передачу информации при личных встречах. Я параллельно занимался «Хроникой» и делал всякие неприятные для советской власти заявления по поводу своего отца. А еще в то время Кронид Любарский, уже лишенный советского гражданства и высланный из страны, делал свои «Вести из СССР». Расскажу, как он получал информацию. В оговоренное заранее время он звонил по заранее оговоренному номеру телефона. Там его ждал Слава Бахмин, который сообщал ему последние новости (Вячеслав Бахмин — правозащитник, диссидент, политзаключенный. — Прим. авт.). Кронид записывал, и получались «Вести из СССР». После ареста Славы эта обязанность перешла ко мне. Но еще до ареста он приходил в том числе и ко мне за информацией, и я стал ее записывать, чтобы это были не просто устные байки, а что-то удобоваримое. И из этих записей вырос такой «Бюллетень В». Я его так назвал, просто чтобы не было понятно, что это вообще означает. Эти записи использовались и для «Вестей» Кронида, и для «Хроники», и как сырой материал для Хельсинкской группы. То есть мало обработанная, но всё-таки на машинке напечатанная информация.

Кстати, до Московской Хельсинкской группы существовала Инициативная группа защиты прав человека в СССР — первая правозащитная организация. Туда входили Сергей Ковалёв, Татьяна Великанова, Наталья Горбаневская, Мустафа Джемилев и другие. И многие документы конца семидесятых были подписаны совместно: Московской Хельсинкской группой и Инициативной группой защиты прав человека. Так что правозащитное движение не было ограничено рамками одной или другой организации: диссиденты помогали друг другу и поддерживали друг друга. И с того момента, когда под первым документом МХГ были поставлены 11 подписей, группа начала обрастать людьми. В том числе — Татьяной Осиповой и Иваном Ковалёвым. 

Общественная приемная на Второй Брестской

— Идея создания группы была отличной, — говорит Иван Ковалёв. — «Вы подписали соглашения в Хельсинки? Ну так слушайте теперь, как вы сами их нарушаете». А кроме того, наличие группы давало людям возможность прийти и пожаловаться. Кроме того, что Таня была секретарем группы, мы с ней выполняли функцию общественной приемной. К нам приходили и приезжали, рассказывали свои истории. Мы жили на 2-й Брестской, возле Белорусского вокзала. Люди знали, что идти нужно к нам. «Не квасом земля полита», как пел Галич.

Каким образом они узнавали адрес — трудно себе представить. Впрочем, Иван Ковалёв говорит, что это вовсе не так сложно. Хотя несколько раз в качестве эксперимента он пытался узнать в горсправке свой собственный адрес и получал ответ: «В адресной книге не числится». Так что адрес узнавали не через горсправку, а благодаря диссидентскому сарафанному радио. А когда узнавал один, он сообщал другим, и адрес квартиры у Белорусского вокзала распространялся по всей стране. Так работала и «Хроника текущих событий»: если вам есть что рассказать, не ищите редактора, расскажите всё тому, от кого получили экземпляр «Хроники», и информация пойдет по цепочке. Горизонтальные связи выстраивались быстро и эффективно. И даже письма доходили до адресатов.

К примеру, документ №4 «Сообщение о письмах граждан СССР, поступающих в МХГ» датирован июлем 1976 года: прошло всего три месяца после создания группы, а письма уже идут, причем не только из Москвы. Шмуль Бронфман из Одессы пишет о невозможности воссоединиться с семьей: отец-раввин и мать уехали в Израиль еще в 1970 году, потом братья и сестры. А семье Шмуля в выезде отказали, поскольку до 1970 года он работал на закрытом предприятии. Бронфман пишет о 15-метровой комнате без удобств, в которой его семья живет вшестером. О лейкозе его жены Раи, которой с каждым днем становится хуже. О чиновничьей фразе, брошенной во время обивания Шмулем порогов: «Советские люди родились в СССР и пусть умирают в СССР».

Евангельский христианин из Славянска Павел Ахтеров просит помочь не с выездом — с возможностью завершить научную работу. Он пишет о дискриминации. О том, как его называют идейным врагом. О том, как его, инженера-металлурга, работающего над диссертацией, уволили и взяли только забойщиком в шахту. О том, как держали в КГБ и требовали отречься от Бога.

Москвичка Полина Перцева рассказывает о своем отце, который во время войны попал в плен, а после освобождения перебрался в США и в 1959 году отыскал дочь, но ее не выпускают к отцу, потому что он — невозвращенец. Полина пишет, как замначальника ОВИРа (отдел виз и регистраций. — Прим. авт.) говорил, что она ответственна за дела отца и что таким, как она, выезд из СССР запрещен. 

Уж если в шахтах Донбасса спустя пару месяцев после создания МХГ знали, что есть такая группа, куда нужно обращаться с жалобами на нарушение своих прав и свобод, можно себе представить, как работало в СССР диссидентское радио. Разумеется, в КГБ тоже хорошо знали, куда идти с обысками.

— Иногда доходило до курьезов, — вспоминает Иван Ковалёв. — У нас сидит посетитель, рассказывает свою историю, я печатаю на машинке. И тут приходят с обыском и забирают лист прямо из машинки. А еще мы хранили у себя некоторые продукты для Фонда помощи политзаключенным. Я работал в булочной и мог купить сразу много. И вот у нас стояла большая коробка с чаем и брикеты с бастурмой. Однажды к нам приехал Миша Макаренко из Сибири (Михаил Макаренко — диссидент, правозащитник, политзаключенный, в 1968 году был одним из организаторов концерта Александра Галича в Новосибирске. — Прим. авт.) и рассказал свою идею: поехать на Беломорканал, откопать там какие-нибудь кости (там же их много), привезти их в Москву и тихо закопать на Красной площади где-нибудь за Мавзолеем — будет могила неизвестного политзека. А на следующий день после Мишиного визита к нам приходят с обыском. Находят бастурму и записывают ее как «предметы серо-белого цвета, похожие на кости». Забрали на экспертизу, распробовали, потом вернули. Всё, кроме одного брикета.

«Пройдемте на посадку»

Всякий гражданин СССР, присоединяясь к правозащитному движению, знал, что начинается обратный отсчет. До ареста могут пройти годы, а могут и месяцы — как повезет. Московская Хельсинкская группа не успела просуществовать и года, когда арестовали ее руководителя, член-корреспондента Академии наук Армянской ССР Юрия Орлова, — 10 февраля 1977 года. Его приговорили по той статье 70 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда») к семи годам лагерей и пяти годам ссылки.

За неделю до того, как Юрий Орлов оказался в Лефортово, был арестован Александр Гинзбург — журналист и один из 11 основателей МХГ. Для Гинзбурга это был уже третий арест. Приговор — восемь лет особого режима. Правда, отсидеть из третьего срока он успел два года: в 1979 году Гинзбурга и еще четверых политзаключенных обменяли на двух арестованных в США советских разведчиков.

15 марта 1977 года арестовали Анатолия Щаранского. Его обвинили не только в антисоветской агитации и пропаганде, но и в измене Родине (статья 64). От адвоката Щаранский отказался и защищал себя сам. Его приговорили к 13 годам с отбыванием первых трех лет в тюрьме, а затем — в лагере строгого режима. Его, как и Гинзбурга, обменяли — только в 1986 году, на советского разведчика и двух чехословацких агентов, арестованных в США. Обмен произошел на мосту Глинике, на границе Западного Берлина и ГДР.

18 декабря 1976 года в комнате Мальвы Ланды случился пожар. Нет, это не был гэбэшный поджог, но повод спецслужбы не могли не использовать в своих целях. В отношении Мальвы, после ареста Гинзбурга ставшей распорядителем фонда помощи политзаключенным, возбудили уголовное дело по статье «Халатность» и в июне 1977 года приговорили к двум годам ссылки. Ее отправили в Читинскую область с последующим запретом жить в Москве. Впрочем, прописку и комнату в коммуналке она и так потеряла «в связи с отсутствием по месту прописки более шести месяцев».

Анатолий Марченко и во время учреждения Московской Хельсинкской группы находился в ссылке — в Восточной Сибири, в поселке Чунском. Сооснователем МХГ он стал дистанционно. Он освободится из ссылки в 1978 году, а потом снова сядет в шестой раз, теперь уже последний: из тюрьмы живым он не выйдет.

Одних сажали, других вынуждали покинуть СССР. Это обычный советский гражданин не мог и мечтать о разрешении на выезд; для диссидентов существовало две опции — тюрьма и эмиграция. Тюрьма, правда, случалась куда чаще. Пётр Григоренко — генерал, фронтовик, дважды прошедший к моменту появления МХГ тюрьму и психушку, неожиданно получил разрешение на выезд в США для встречи с сыном, который эмигрировал двумя годами раньше. Пока генерал гостил у сына, его лишили советского гражданства. Вернуться в СССР он не смог.

Виталий Рубин, напротив, был из отказников — ученый, специалист по философии Древнего Китая, он боролся за право выезда в Израиль с 1972 года. Отказы сопровождались пояснениями, что Рубин — слишком ценный специалист, нужный СССР. Между тем ценный специалист был без работы, как все отказники, посмевшие выразить желание уехать из самой свободной в мире страны. Семья Рубиных распродавала свою библиотеку, чтобы не умереть с голоду. Учредительный документ МХГ был подписан Виталием Рубиным 12 мая 1976 года, а 4 июня он неожиданно получил разрешение на выезд в Израиль, которого добивался четыре года. 

Тогда же, в 1976 году, эмигрировал историк и искусствовед Михаил Бернштам, успевший еще до МХГ пройти через систему карательной психиатрии, а в 1977 году, вскоре после ареста Юрия Орлова, — Людмила Алексеева. На свободе и в СССР через год после подписания учредительного документа о создании Московской Хельсинкской группы оставались двое из 11 основателей — Елена Боннэр и астрофизик Александр Корчак. Но под документами МХГ появлялись уже новые фамилии — кроме Ивана Ковалёва и Татьяны Осиповой, там были имена Софьи Каллистратовой и Наума Меймана, Виктора Некипелова и Юрия Ярым-Агаева, Сергея Поликанова и Феликса Сереброва, Владимира Слепака и Леонарда Терновского. Группа продолжала работать, Татьяна Осипова по-прежнему отправляла по почте заявления и бюллетени в западные посольства с непременной копией в Верховный Совет СССР, а «ходоки» всё так же рассказывали свои истории в их с Иваном квартире у Белорусского вокзала.

Первой арестовали Татьяну. К тому времени она в соавторстве с Виктором Некипеловым написала цикл статей «Опричнина-78» о политических расправах в СССР, которые стали распространяться «самиздатом», так что вопрос о той самой 70-й статье УК был лишь вопросом времени, причем недолгого. За ней пришли 28 мая 1980 года (Некипелова арестовали еще раньше — в декабре 1979 года). И тогда Иван Ковалёв переселился в квартиру Андрея Сахарова.

— После ареста Тани я понял, что и за мной придут уже скоро, — вспоминает Иван Ковалёв. — Но моя задача была — оставаться на свободе до ее приговора, чтобы посещать все судебные заседания и всё документировать. Поэтому я и перебрался к Сахарову. Он уже был в ссылке, и Елена Боннэр металась между Москвой и Горьким. Мой расчет был прост: я понимал, что если живу у Сахарова, то для моего ареста цепочка согласований немного удлиняется, и требуются дополнительные визы и одобрения, так что увеличиваются шансы оставаться на свободе до Таниного приговора.

Так и случилось. Приговор Татьяне Осиповой был вынесен 2 апреля 1981 года: пять лет лагерей и пять лет ссылки. В последнем слове она сказала: «Я считаю защиту прав человека делом своей жизни, потому что нарушения этих прав приносят человеческие трагедии». Судья перебила: «Что вы просите у суда?» «Я ничего не прошу», — ответила Татьяна Осипова.

Ивана Ковалёва арестовали 25 августа того же года. Приговор ему вынесли тем же числом, что и жене, только год спустя, — 2 апреля 1982 года. Всё те же пять лет лагерей и пять лет ссылки. Татьяна в то время уже отбывала срок в лагере строгого режима в Мордовии.

Поэтесса Ирина Ратушинская, которую позже привезли в тот же лагерь, в своей книге «Серый — цвет надежды» описывала Татьяну Осипову так: «Темноволосая, страшно истощенная девушка с горящими глазами — Таня Осипова. Она только-только вернулась после четырехмесячной голодовки». Иван Ковалёв объяснил: тогда Татьяна голодала, добиваясь свидания с ним. Не добилась. Потом объявляла голодовки еще несколько раз и в конце концов получила новый срок — плюс два года — и перевод в уголовный лагерь.

Любовь на зубных щетках

В американском доме Ковалёва на стене висит странная фотография: на ней — две зубные щетки. Обычные, изрядно потрепанные. Гости не понимают, что это за арт-объект. А это вовсе не арт-объект, не инсталляция и вообще не произведение искусства, а любовные послания.

— Мы не договаривались заранее на случай ареста ни о каких шифрах, — говорит Иван Ковалёв. — Просто Таня знала, что я могу ей что-то накарябать на зубной щетке и передать в передачке. Я и накарябал, она прочитала — прочитать это можно было, поворачивая щетку так, чтобы она отсвечивала, — иначе ничего не будет видно. А потом была такая история. С двумя большими мешками я еду этапом в лагерь. Политических обычно в столыпинских вагонах перевозили в отдельных отсеках. Но иногда они попадали и в общие отсеки. И вот как-то я оказался со своими мешками в таком отсеке размером с обычное купе — там человек 18–20, на первом «этаже» сидят паханы. И вот они дружески обнимают меня за плечи и говорят: «От большого немножко — не грабеж, а дележка». Я им объясняю, что еду в политическую зону, везу для своих товарищей колбасу и много чего другого, что мне натаскали в передачках, и, конечно, поделюсь, но всё не отдам, поскольку хочу поддержать других политзеков. И начал делить свои сокровища. Вот держу я в руках две зубные щетки, одну отдаю пахану, вторую оставляю себе. И этой щеткой я чистил зубы все пять лет.

Оказалось, она во время свидания с мамой нацарапала мне ее. Ее мама вынесла зубную щетку со свидания и привезла моей маме. А моя принесла мне ее в СИЗО в передачке. И я именно ту щетку оставил себе, а не отдал попутчику на этапе! И пять лет держал ее в руках каждый день, не подозревая, что это не просто щетка, а любовное послание от Тани. 

До прочтения послания на щетке пройдут годы с момента ареста. А Московская Хельсинкская группа объявит о прекращении своей деятельности 6 сентября 1982 года. Это будет последнее заявление. А предпоследнее, от 2 апреля, — как раз о приговоре Ивану Ковалёву. В документе описывается последний день суда. Ивана пытались лишить последнего слова, и он успел произнести всего несколько фраз: «Два русских поэта, два Александра писали: “Я как живу, так и пишу — свободно, свободно и свободно…” (А. Грибоедов, 1825 год); и: “Как каменный лес, онемело стоим мы на том рубеже… где слово — не только не дело, но даже не слово уже…” (А. Галич, 70-е годы нашего века). Прокурор назвал это дело политическим, и он прав — этот процесс политический. У меня есть просьба к суду, но я скажу о ней позже. А сейчас я хочу заявить, что полностью и единолично беру на себя ответственность за издание и распространение информационных сборников “В”, упомянутых в обвинительном заключении».

Судья перебил Ивана Ковалёва, заявив, что это не имеет отношения к делу. Ковалёв пытался продолжить свое последнее слово, но судья демонстративно встал и вышел из зала вместе с заседателями. Им вдогонку Иван прокричал:

«А просьба моя к суду была — не врать в приговоре!»

Все эти детали и множество других деталей о политических судах, об издевательствах над политзаключенными, о преследовании верующих, о ситуации в лагерях, о борьбе отказников за выезд в Израиль фиксировались МХГ на протяжении шести лет. Всего группа выпустила за это время 194 документа. В последнем, «О прекращении деятельности Московской группы “Хельсинки”», написано: 

«В Советском Союзе Хельсинкские группы жестоко преследовались с момента их появления, и в настоящее время в заключении и ссылке находятся следующие члены Московской группы “Хельсинки”, Комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях и других общественных групп, сотрудничавших с ними: Ю. Орлов, А. Щаранский, В. Слепак, М. Ланда, В. Некипелов, Л. Терновский, Т. Осипова, Ф. Серебров, И. Ковалёв, А. Подрабинек, В. Бахмин, И. Гривнина, А. Корягин, Т. Великанова, А. Лавут, Г. Якунин. Арестованы и находятся в заключении почти все члены групп “Хельсинки” в Армении, Грузии, Литве и на Украине. После ареста Ивана Ковалёва 25 августа 1981 г. в Московской группе “Хельсинки” осталось три человека, и она была поставлена в условия, при которых дальнейшая работа стала невозможной. 23 декабря 1981 г. было возбуждено уголовное дело против одного из трех оставшихся членов группы — С. В. Каллистратовой. 6 сентября 1982 г. ей предъявлено обвинение по ст. 190.1 УК РСФСР, основными пунктами которого являются именно документы Московской группы “Хельсинки” с №№ 69 по 181. В сложившейся обстановке группа не может выполнять взятые на себя обязанности и под давлением властей вынуждена прекратить свою работу».

Под последним документом — три подписи: Елены Боннэр, Софьи Каллистратовой и Наума Меймана. Больше в МХГ никого не осталось. Софью Каллистратову держали под следствием по статье 190 УК РСФСР («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») два года, а потом закрыли дело «в связи с возрастом и состоянием здоровья». Елену Боннэр по той же статье 190 приговорили к пяти годам ссылки, чтобы уж гарантированно в Москве не появилась. Мейман, активист движения отказников, продолжал бороться за право выехать в Израиль в промежутках между обысками, допросами и задержаниями. КГБ праздновал победу, не подозревая, что через несколько лет всех придется выпустить — и из тюрем, и из страны. 

На Запад с попугаем в клетке

Татьяна была арестована раньше Ивана, но вышла из лагеря позже из-за дополнительного срока. В ссылке после лагерей было почти счастье: село Сущево Костромской области (не Забайкалье всё-таки и не Крайний Север), работа в колхозе — Иван работал кузнецом, Татьяна бухгалтером, — спокойствие после всего пережитого. Татьянины голодовки, 501 сутки карцера для Ивана — на этом фоне сельская жизнь казалась вполне идиллической. А главное — они были вместе. Они справились. Сложности — мелкие, бытовые. Например, когда нужны были иголка с ниткой, нужно было брать у участкового милиционера разрешение съездить из села в Кострому. 

Однажды в село Сущево приехали кагэбэшники и предложили Ивану и Татьяне уехать на Запад. Они, впрочем, делали такие намеки обоим еще до ареста: мол, можно в тюрьму, а можно и на Запад, выбор за вами. Юные диссиденты тогда выбрали лагеря. А после лагерей, когда к ним приехали с тем же предложением, предпочли уехать. Им дали месяц на сборы. Это был 1987 год. Конечно, перестройка и Горбачёв, но Иван Ковалёв считает, что не было бы волны освобождений и вежливых предложений отправиться на Запад, если бы не смерть Анатолия Марченко, в 1981 году осужденного в шестой раз. 

Возможно, большое освобождение и без того готовилось. Возможно, смерть Анатолия Марченко ускорила этот процесс — для одних политзаключенных на день, для других на пару месяцев, — но несомненно ускорила. А что такое месяц или даже день для заключенного, поймет только тот, кто сидел.

— Когда нам был разрешен выезд, мой отец, уже отбыв лагерь и ссылку, жил в Калинине: ему было запрещено жить в Москве, — вспоминает Иван Ковалёв. — И в Калинине у него был знакомый Рома, такой птичий энтузиаст. Узнав, что мы с Таней уезжаем, он начал просить, чтобы мы вывезли его огромного попугая на Запад. Он говорил: за этого попугая вам там предложат и виллу, и «Мерседес», а мне ничего не надо, только контакты тамошних птицеловов и птицелюбов, ну еще, может, журнальчики какие-нибудь. И когда я из любопытства спросил отца, что эта птичка ест, он воспринял это как согласие и приволок птицу к нам. Каким-то образом попугай прошел медицинское освидетельствование, и в Вену мы вылетели с клеткой, накрытой одеялом. Нас встречал в аэропорту Кронид Любарский с кучей корреспондентов. Я выдвинул вперед Таню, а клетку пытался ногой задвинуть куда-нибудь подальше. Куда там! Какие права человека — корреспонденты возбудились и начали спрашивать, что это у нас там в клетке прилетело. А дальше возник вопрос, что нам с этой птицей делать. Мы же не можем гулять по городу с попугаем на плече, как одноногий пират. «Мерседесы» и виллы нам никто так и не предложил. И мы решили сдать его в зоомагазин. Пришли с клеткой, говорим: возьмите птичку. А нам отвечают: «Единственное, что мы можем для вас сделать, — это никому не рассказать о том, что вы сюда приходили. Эта птица занесена в Красную книгу, а вы с ней по улице ходите».

Конечным пунктом эмиграции Татьяны и Ивана был Нью-Йорк. И вопрос, что делать с попугаем из Красной книги, встал особенно остро. Иван просил о помощи Комитет международного спасения. И оттуда, из Вены, летели телеграммы в Нью-Йорк: «Помогите спасти птичку!» В конце концов через третьи руки Иван смог найти координаты доктора Конрада Лоренца, австрийского ученого-зоолога, лауреата Нобелевской премии, и тот согласился принять попугая. В Нью-Йорк отправилась очередная телеграмма: «Птичка не летит». А Иван и Татьяна полетели. 

Рождение и возрождение

Татьяне Осиповой было тогда 38 лет. Семь из них — лагеря и ссылка. Следователь Губинский, который вел ее дело, говорил ей, что после лагерей, где ее непременно ждут карцеры, детей у нее не будет никогда. К слову, незадолго до ареста Татьяна начала проходить медицинское обследование как раз по этому поводу. И после ее ареста Иван нашел в уголовно-процессуальном кодексе норму, согласно которой, если подследственный до ареста находился на обследовании, которое не может быть продолжено в условиях СИЗО, его необходимо вывозить в гражданские медучреждения. С УПК, открытым на нужной странице, Иван ходил к следователю и пытался добиться того, чтобы Татьяна могла закончить обследование.

— После этого Губинский вызвал Таню, — говорит Иван, — и сказал ей, что ни о каком обследовании не может быть и речи. Но если она начнет давать показания — разумеется, признательные, — то он пойдет ей навстречу и позволит обследоваться дальше. Таня его послала прямым текстом. А потом, после лагерей и ссылки, уже в Америке, мы подружились с Эндрю Блейном, одним из основателей Amnesty International, и его женой Яной Рингстрём. Яна была гинекологом, и Таня обследовалась у нее. И однажды Яна предложила Тане пройти экспериментальное лечение препаратом, который только появился после испытаний. От этого лечения у нас появилась дочка Лиза. А у Яны с Эндрю в то же самое время — дочка Сага. Потом, спустя еще некоторое время, уже без всякого лечения, у нас появился и сын Денис. А у Яны в то же самое время — сын Эллиот. Фамилию следователя Губинского, который грозил Тане бездетностью после лагерей, наши дети хорошо знают. А их крестным стал Юрий Орлов. 

В 1989 году Московская Хельсинкская группа возродилась. Только это была уже совсем другая история и другая МХГ. Из прежнего состава туда вошли Юрий Орлов, который не возвращался в Россию и вошел в новый состав скорее символически, и Людмила Алексеева, вернувшаяся в 1993 году. Трое из 11 основателей — Пётр Григоренко, Виталий Рубин и Анатолий Марченко — до 1989 года не дожили. Провозглашенная новой МХГ миссия — содействие соблюдению прав человека и построению демократии в России — в то время оказалась мейнстримом, а сама МХГ стала одной из неправительственных организаций со свидетельством о регистрации, штатом сотрудников и уставом, завизированным начальником управления юстиции Москвы. Работать можно было уже не подпольно, а легально, занимаясь правозащитной и просветительской деятельностью, и не бегать от «наружки», а заседать во всевозможных комиссиях и советах по правам человека при президенте России. 

В 2012 году, после принятия закона о некоммерческих организациях, известного как «закон об иноагентах», МХГ отказалась от зарубежных грантов, зато в 2014 году получила президентский грант. Правозащитники до последнего пытались оставаться в рамках закона, приспосабливаясь к его изменениям. Тем не менее, хватило одного заседания Мосгорсуда 25 января 2023 года, чтобы ликвидировать Московскую Хельсинкскую группу. 

— Возобновление Хельсинкской группы, мне кажется, было не совсем корректным, — говорит Иван Ковалёв. — Это была уже другая группа. И формально, если говорить о возобновлении, то этим заниматься должны были члены той, первой МХГ. Они должны были решать, возобновлять ее или нет, и если возобновлять, то каким образом. Во всяком случае, в обсуждении должны были участвовать все члены группы, которые тогда были живы. Ну да ладно, как было — так и было.

Так и было. Участники МХГ-76 знали, что идут «на посадку», и были к этому готовы с первого дня. Участники МХГ-89 надеялись на то, что вместе с новой демократической властью будут строить свободную Россию. Ожидания первых оправдались. Ожидания вторых — нет.