«Первое, что мешает военной технологии, — человек»
Как действуют на фронте большие украинские дроны-бомберы, которые умеют высаживать рободесант и эвакуировать раненых. Репортаж Дмитрия Дурнева с передовой
Последние месяцы важнейшей частью действий украинской армии на войне с Россией стали большие транспортные дроны-бомберы. Они высаживали десант наземных роботизированных систем в тылу российских подразделений в ходе операции «Вивальди» летом и осенью 2026 года; они помогали забрасывать грузы с продуктами в блокированные Олешки; они уже сегодня регулярно эвакуируют по воздуху раненых бойцов из килл-зоны. Бомберы — феномен, уникальный именно для украинской армии, в арсенале россиян никаких подобных летающих механизмов нет.
Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев пообщался с производителями тяжелых транспортных дронов и побывал в нескольких подразделениях 1-го корпуса Национальной гвардии Украины (НГУ) «Азов» на добропольском направлении, чтобы увидеть бомберы воочию и поговорить с теми, кто ими управляет.
4 октября 2026 года беспилотный дрон эвакуировал раненого с поля боя — судя по всему, впервые в истории войн. Гексакоптер «Аюдаг-6» в конкретных боевых условиях поднял человека весом в 80 килограмм и перенес его на 18 километров. Прикрывали операцию всем фронтом: эвакуационные борты — большие, громоздкие, заметные и не такие уж и быстрые, так что их пытаются сбить все — как из автоматов и пулеметов, так и с помощью перехватчиков, FPV-дронов-камикадзе. Перехватчики 92-я бригада ВСУ отвлекла на себя, нанеся удар другими дронами-бомберами слева и справа от места эвакуации: один украинский «Вампир» в итоге сбили, зато дрон-эвакуатор прошел незамеченным. Привлекли к этой операции даже артиллерию.
Как рассказывал мне Павел Фельдблюм, сооснователь и CEO компании Gurzuf Defence, которая производит «Аюдаг-6», первый раз большой транспортный дрон поднял человека в воздух еще два года назад — тогда в качестве испытания в небо полетел главный конструктор Gurzuf Defence, еще один сооснователь компании Олег Гында. То есть большие дроны-бомберы, способные переносить под сотню килограммов груза, создавались в Украине давно и планово, но при этом, добавил Фельдблюм, считать их чем-то вроде аэротакси или воздушной скорой помощи нельзя: бомберы проводят эвакуацию, только когда все остальные способы исчерпаны, но остается шанс на жизнь. Разрабатывали их для другого. По словам бойцов «Азова», взаимодействующих с бомберами, 15% их нагрузки — это боевые миссии: такой дрон может доставить боеприпас — например, две связанные противотранспортные мины по 8,5 кг — и разнести таким фугасом любое бетонное укрытие противника. Бо́льшая же часть функций дронов — это фронтовая логистика: доставка воды, еды, боеприпасов, медикаментов, даже крови и плазмы с медицинским оборудованием для переливания раненым в боевых группах пехоты, сражающихся в килл-зоне.
«Аюдаг-6» — особый дрон, цифра «6» в нем, кстати, обозначает не номер разработки, а количество моторов. Он пока держит официальный рекорд Украины по грузоподъемности и дальности: может поднять в воздух 130 килограмм, а 90 килограмм перенесет на расстояние в 25 километров. Дрон особый, но не уникальный: узнав о том, что Gurzuf Defence провели свою первую спасательную операцию, конкурирующая с ними украинская компания SkyFall (она как раз производит вышеупомянутые «Вампиры») организовала для журналистов публичную демонстрацию специального медицинского эвакуационного дрона StarGate, названного в честь американской фантастической франшизы «Звездные врата». Было заявлено, что StarGate может поднимать даже 150 килограмм: предполагается, что раненых могут вывозить в бронежилете и каске.
Россияне все украинские дроны-бомберы зовут одним прозвищем — «Баба-яга». Своих таких бомберов у России нет. Почему, примерно понятно: в российской армии мало места для импровизации и низовой инициативы, она берет готовые работающие решения и максимально их масштабирует. Сейчас эти готовые решения — корректируемые авиабомбы (КАБ), которыми с помощью самолетов буквально засыпают прифронтовые города и окрестности любых обнаруженных целей на линии фронта, и пехотные малые штурмы.
В Украине сейчас существуют как минимум пять больших производств дронов-бомберов. В частях «Азова», где мне удалось побывать в этой командировке, работают с представителями трех семейств бомберов — это те же «Вампиры», Heavy Shot, которые делает Gurzuf Defence, и Nemesis компании UFORCE. Слово «семейство» тут важное.
— Я вам не скажу, сколько у нас видов продукции, — поясняет представитель Gurzuf Defence. — Есть три базовые модификации Heavy Shot разной сложности, есть «Аюдаг-6», а между ними может быть всё что угодно: мы идем навстречу любому подразделению, его задачам и потребностям.
«Без нас позиций не будет»
С бойцами «Азова» из 52-го интернационального полка мы говорим во дворе обычного дома, в типичном селе — где-то ближе к зоне боев в Днепропетровской области. Здесь в подвале располагается лаборатория, где лечат дроны-бомберы, а рядом наливается под первыми морозами сахаром синий домашний виноград. Под навесом — два ящика с узнаваемыми Heavy Shot; наверху каждого — большая тарелка Starlink.
— Отправляем их производителю, — объясняет боец с позывным Кажан. — Тут еще первое поколение Starlink, а теперь будут ставить новые небольшие аппараты, модернизированные. Это можно фотографировать, но серийные номера в кадр попасть не должны.
Раньше, до появления Starlink, главным словом для украинских экипажей было «радиогоризонт».
— Мы могли видеть очень удобную позицию, но не занимали ее, потому что радиогоризонт был закрыт, мешало что-то, — поясняет Кажан. — Пехота может хоть в пещере сидеть, пилотам же это недоступно. Плюс Starlink для нас еще в том, что ему не нужна выносная антенна: раньше она требовалась и сильно демаскировала экипажи бомберов, ее враг искал на местности в первую очередь.
Кажан (в переводе с украинского «летучая мышь») — украинец, воюет уже почти год в возникшем на базе 3-го интернационального батальона «Азова» 52-м интернациональном штурмовом полку Forge. Сам он закончил университет в Германии, учился, разумеется, на английском, что теперь пригодилось: английский — рабочий язык полка, абсолютное большинство тут — добровольцы из зарубежных стран, британские коллеги, например, брали интервью у оператора родом из Южной Африки.
Кажан с детства профессионально учился хореографии, стал тренером, что потом сказалось уже во время войны: после месяцев на боевых выходах начались проблемы с позвоночником. В конце прошлого года он обратился в рекрутинговый центр в родном городе, до марта проходил обязательный в «Азове» курс обучения и весной вышел в свою роту бомберов, так что будущая зима будет его первой на этой войне. Сейчас он трудится в лаборатории, где дроны готовят к боям: ремонтируют, модернизируют, обслуживают технику. Недавно закончил очередной курс обучения на Heavy Shot — эти дроны самые грузоподъемные, их используют, в частности, для эвакуации других бомберов — подбитых «Вампиров». Они тянут их по воздуху, подцепляя крюками, как в детских игровых автоматах.
Старший в лаборатории — немец с позывным Lippe: «настоящий инженер», как о нем исключительно уважительно отзывается Кажан. Lippe говорит исключительно по-английски, хотя родился он, как выясняется, в советском Фрунзе: теперь это Бишкек, столица Кыргызстана.
— Я Эдвард, и у всех моих братьев и сестер примерно такие же имена: в доме у нас не могло быть русских имен и русского языка. У родителей сохранилась очень крепкая память о том, кто их высылал в Азию, — говорит, посмеиваясь, Lippe.
Он мой далеко не первый и не второй встреченный на войне бывший «русский немец», который приехал защищать Украину и хорошо ориентируется в «первопричинах» агрессии России.
— У россиян сейчас есть солдаты, которые сидят в укрытии и отслеживают небо, — продолжает рассказывать Кажан о своей работе. — Видят «Вампир», сигнализируют — и вылетает дрон-перехватчик. Бомберы большие, их видно в небе!
Несмотря на это, именно бомберы — главное логистическое подспорье пехоты на фронте. Как рассказывает Кажан, летают они и днем, и ночью — и летают туда, куда не доезжают роботизированные наземные комплексы: их подбивают еще чаще.
— Без логистики, поставок позиций не будет, — объясняет боец.
Обычная посылка для пехоты — это вода и стандартные армейские сухие пайки. По возможности добавляют шоколадные батончики, например, «Сникерсы». «Обычный боевой выход идет где-то две недели — дальше стараются делать ротацию. Но бывает, что ты на позиции и 18 дней стоишь — сигареты заканчиваются, шоколадки заканчиваются», — объясняет мой собеседник. На боевые задания бомберы вылетают, только если пехоте нужна огневая поддержка или необходимо вскрыть какую-то укрепленную позицию. Основное — логистика и поставки.
— Нужно летать с умом, всё время думать, — продолжает Кажан. — Смотреть за скоростью ветра, за его направлением, силой; чувствовать, как будут себя вести батареи комплекса. Дрон летит против ветра — может не долететь; при попутном всё по-другому, чуть добавляешь [скорости], и он очень быстро летит. Груз сбросил — и без него против ветра уже легче возвращаться.
«У самурая — только пульт»
— Мне 32 года, я уже рос под желто-голубым флагом. Для меня невозможно представить, что Украина может быть не независимой, и я рассчитываю, что так будет и дальше. Не глядя на все наши свары и перипетии, что бы там ни было, а будущее моей страны быть вольною! — говорит крепкий невысокий человек с позывным Барс, главный сержант роты бомберов.
Зона ответственности оперативной группировки «Азова» на фронте совсем не пересекается с административным делением страны: подразделения разбросаны как по Донецкой, так и по Днепровской и даже Харьковской областям. Вслед за расположением полка Forge я попадаю в роту тяжелых бомберов 41-го полка беспилотных систем «Пилум» (так назывался меч римских легионеров). Едем мы туда не по навигатору, а по указаниям пресс-офицера: обычное украинское село, хата с газовой печкой, белеными стенами и деревянным туалетом в обширном огороде. Внутри интереснее: каждая комната несет отпечаток индивидуальности и боевой специальности тех, кто там живет. Эти ребята — украинцы, и смотрят они на нас как на гостей, которых стоило бы покормить борщом.
В «Азове» Барс, как он считает, оказался по накатанной дороге: срочную еще в 2015-м проходил в Национальной гвардии Украины. В 2022 году сразу пошел в родные войска: сначала в Печерскую бригаду НГУ, а потом перевелся в батальон имени генерала Кульчицкого. Воевать он начинал в Донбассе, под Святогорском.
— У нас был даже не батальон, скорее ротная тактическая группа, которая прикрывала околицы города, растянувшись буквально на три села, — вспоминает Барс. — Против нас были обученные спецы из группы «Вагнера», получили мы болезненный опыт, не без ответа, конечно, но и у нас были потери существенные. Отвечать часто было нечем: их преимущество в артиллерии было такое, что [не о чем говорить]. А когда почувствовали на себе работу авиации — это вообще не с чем было сравнивать. Тогда еще мы впервые столкнулись с их тактическими огнеметными системами: видеть, как на твоих глазах исчезает лес, было объективно страшно.
В жестокой боевой учебе нужно было быстро набираться новых навыков. Начинал Барс работать с беспилотниками, как все: с обычных гражданских китайских беспилотников «Мавик», которые использовали для разведки полосы впереди и сброса гранат на голову врага. В «Азов» Барс попал из батальона «Карна», который, впрочем, теперь тоже стал частью полка «Пилум».
— Мы были пехотным батальоном, но развивали у себя, назовем так, силы беспилотных систем, — объясняет он. — Сформировали сначала отделение такое, через несколько месяцев оно разрослось во взвод, а еще через три — в роту беспилотных систем. У нас в роте уже был и свой большой бомбер, и пара групп FPV-дронов, и привычные «Мавики» для наблюдения и разведки. Это мы уже возле Нью-Йорка работали, на околицах, — были силами, приданными 12-й бригаде НГУ «Азов».
В августе 2024 года Барс прошел курсы обучения на «Вампирах» — с тех пор работает на больших дронах. Говорит, что, учитывая опыт с «Мавиками», переход дался легко: принцип работы не меняется, но надо привыкнуть к высокой инерционности. Бомбер больше, габаритнее, его больше заносит — в общем, это примерно так же, как пересесть с легковой машины на автобус.
Теперь Барс — главный сержант отдельной роты дронов-бомберов. Параллельно со службой он учится в Киевском политехническом университете, изучает роботизированные системы — можно сказать, по своему боевому профилю. Закончит учебу — будет офицером.
— Я начинал больше с боевых миссий — под Нью-Йорком (поселок в Донецкой области — Прим. ред.) и Торецком: тогда доставка была второстепенной темой, — вспоминает Барс. — Работали на потребности пехоты: сначала выполняли задания по минированию и бомбежке, и после шло снабжение. И сейчас приоритетная задача — тоже минирование и бомбежка. Ты берешь «Вампир» и рассчитываешь, что ты на него можешь подвесить в пределах 15 кг на конкретную цель — укрытие железобетонное или легкую бронетехнику. Сколько там людей в том укрытии? Какой фугас, какой осколочный боеприпас [брать]? Может пойти несколько небольших осколочных бомб, а может — парочка стандартных минометных мин калибра 120 мм…
По его словам, роль бомберов на теперешнем фронте переоценить невозможно.
— Говорят, на вьетнамской войне было такое у американцев: по позиции снайпера допускалось применение главного калибра линкора, — говорит боец. — То есть фактически по одному человеку с винтовкой допускались любые средства поражения: столько он беды потенциально мог принести. Сейчас практически то же самое: один расчет БПЛА может остановить механизированный штурм на каком-то направлении. У [россиян] такое отношение к обнаруженному экипажу БПЛА — туда может лететь всё, сыпаться артиллерия, РСЗО (реактивные системы залпового огня. — Прим. ред.) — и так вплоть до отработки авиацией, чтобы гарантированно уничтожить местность всю, где замечена активность наших пилотов.
Украинцы в таких случаях тоже не стесняются — просто средств поражения у них обычно меньше, но всё равно бьют по любой выявленной группе пилотов БПЛА. Может быть, поэтому гораздо больше работают по таким позициям тяжелыми дронами, потому что они, с авторитетной точки зрения главного сержанта роты бомберов, — самое надежное и эффективное оружие, которое точечно работает на всю глубину вражеских порядков.
— Очень часто бывает, что они довольно плохо маскируются и, главное, не откатываются, пока позиция окончательно не уничтожена, — поясняет Барс. — То есть наши коллеги на FPV-дронах видят в посадке или населенном пункте антенны выносные, какую-то активность экипажа БПЛА, отрабатывают по ним, а потом через пару часов видят на том же месте новые развернутые антенны — никаких откатов-перекатов, никаких команд на отход, гибкости [на тактическом уровне] никакой. Это дает нам плюсы, конечно: летим мы и уже тогда плотно отрабатываем!
К своей боевой работе и славе у врага тут относятся с юмором. В хате, где мы общались, Барс был тоже гостем, но в рамках своего подразделения. На стене одной из комнат висел баннер с рисунком Бабы-яги на фоне большого пожара и летящих дронов-бомбардировщиков. Главный сержант на веселую картинку отреагировал спокойно — даже встал попозировать рядом с ней для фото.
Специфический фольклор в армии довольно распространен. Примерно год назад в одном из магазинчиков еще работавшего центрального Крытого рынка города Краматорска я сфотографировал еще один типичный баннер пилотов БПЛА.
Дроны и правда, бывает, теряются, сбиваются, а пульт всегда при себе. При этом большие транспортные дроны, по словам Барса, сбивают не так часто, как кажется. Транспортный дрон на то и большой, что имеет много моторов.
— Я видел «Вампир», который на четырех [моторах] возвращался: он гексакоптер, два подбили — четыре пустой обратно тянут, — рассказывает сержант. — Один раз ему прострелили систему навигации — и то трудно, но дотянули: по приборам, по телеметрии смогли развернуть и довести назад. А один раз в нашей роте был случай, когда пули перебили электрические шлейфы к двум моторам — так оператор с опытом всё равно смог дотянуть: отправили борт на ремонт производителю, вернулся — и снова поставили в строй.
У каждого подразделения есть свои мастерские, где ремонтируются те летающие машины, которые можно «лечить» в фронтовых условиях и на доступных ресурсах. Еще, как со скрытой гордостью поведал Барс, в «Азове» не делают самодельных боеприпасов. По его словам, и два года назад, и сейчас, когда номенклатура снарядов сильно расширилась, получают боеприпасы заводские — достаточно простые в подготовке и подвесу на бомбер.
Это высокий уровень. Я видел мастерские линейных батальонов БПЛА, которые сами варят взрывчатку, делают самодельные фугасы или «усиливают» старые советские. Такие «лаборатории» — всегда головная боль для командира: они должны быть и при подразделении, в доступности, и одновременно вне зоны поражения вражескими дронами. Обычно от командного пункта батальона до отдельного саперного взвода несколько десятков километров проселочных дорог.
— Неправда, что россияне стали копировать и производить наши «Вампиры», — решительно развенчивает еще одну легенду Барс. — В реальности они просто подбирают и ремонтируют наши подбитые борты. Они смогли «перешить» на рабочие украинские «Вампиры» свой софт, возможно, с помощью китайцев. И, насколько я знаю, сильно это им не помогло, результата особого нет. Они больше используют бывшие наши бомберы как рабочую схему для логистики, снабжения — увидели, что это очень интересная тема. И она быстрее, оперативнее и надежнее, чем местами наземные роботизированные комплексы. НРК, конечно, можно загрузить значительно сильнее, но как он доедет? Ему нужна ровная дорога, маршрут надежный, нужно знать заминированные места, не попасть на наш дрон-«ждун», еще как-нибудь себя не обнаружить. А на летающем дроне главное — не попасть под [средства радиоэлектронной борьбы]. Перелетел через все ловушки на земле, сбросил, куда надо, груз — и вернулся.
«Война сейчас гораздо прогрессивнее, чем четыре года назад»
— У нас достаточный и разнообразный рабочий зоопарк, — продолжает Барс рассказывать о своем хозяйстве. — Один из самых массовых тактических бортов на все случаи — это «Вампир», в первую очередь из-за своей живучести и практичности применения. Heavy Shot — он такой биг-босс: берет больше, закрывает те же 15–20 километров килл-зоны и может иногда нести в полтора-два раза больше груза. А вот Nemesis может взять меньше, килограмм 15, зато умеет пролететь километров 30 и произвести важное дистанционное минирование или поразить редкую обнаруженную цель, какое-то вражеское средство огневого поражения. Ребята часто выезжают на конкретную цель — обнаруженное артиллерийское орудие, например. Есть наверняка еще какие-то разработки, но они не столь массовые и пока не пробиваются на этот рынок.
Подсчета своих убитых Барс не ведет.
— Это не посчитать, — разъясняет он. — Знаете, есть понятие санитарных потерь: ты никогда не поймешь, ранен он там или убит, какое там ранение. При [существующем] отношении у россиян к эвакуации раненых в этих пехотных группах все тяжелые раны чаще всего заканчиваются одинаково: отползают и умирают. Очень часто они так глубоко забираются, что никаких путей отхода, эвакуации у них нет. Я говорил с пленным, который рассказывал о том, что, когда он идет вперед, у него больше шансов выжить.
Исключение, по словам моего собеседника, россияне делают для приоритетных направлений: там работает снабжение с помощью тех же FPV-дронов. У россиян выстроена конвейерная сборка: один дрон-камикадзе может стоить около 400 долларов, три таких дрона доставят 8,5 килограмм груза. Если же направление не приоритетное, про солдат просто забывают и ничем особенно не поддерживают.
Интереснее всего главному сержанту рассуждать о будущем. Это то, что ты часто слышишь на этой войне: каждые три месяца всё кардинально меняется, каждые полгода происходит смена технологий, программного обеспечения, тактики применения средств поражения.
— Мы движемся вперед, всё идет в беспилотные технологии, люди всё меньше задействованы, — говорит Барс. — Я учусь и читал такую мысль: первое, что мешает военной технологии, — это человек, потому что, если механизм правильно настроен, он сам хорошо сработает. На его работу влияет неумение оператора, а еще больше — незнание командира, его тактическая подготовка. Новые сферы нам приходится изучать каждый день. Я свой факультет робототехники поэтому выбрал: сейчас, только если бежишь, можешь оставаться в этой гонке на месте.
Военный со знанием дела приводит примеры: вот, скажем, технология обнаружения дронов. Два года назад пользовались мобильными средствами радиоэлектронной разведки — «они просто показывали, что мимо что-то пролетает». Теперь всё иначе: украинская портативная разработка под названием «Чуйка» перехватывает аналоговый сигнал, показывает тебе, где сам дрон, куда он летит и что он видит, что атакует. И так далее: «Война сейчас гораздо прогрессивнее, чем четыре года назад».
— Многие знакомые артиллеристы говорят, что такое дефицитное раньше средство, как миномет, понемногу отмирает, — продолжает Барс. — Он работает на восемь-девять километров: пока ты будешь зарываться в землю, тебя обнаружат, на определенных театрах нет вариантов выстрелить и потом вытащить этот миномет обратно с позиций. Минометами сейчас в лесах, там, где всё не просматривается с воздуха, в основном работают. Но о смерти традиционного оружия говорить всё же рано, — заключает боец. — Если Россия применит ядерку и в нижних слоях атмосферы будет мощный электромагнитный импульс, который потушит всю электронику у нас и у них одновременно, мы снова вернем минометы, танки и перейдем к пехотным боям.