«Это самые грязные выборы за всю историю России»

— Почему ты решил уехать из России?

— Когда началась война, я искренне надеялся: это закончится тем, что [президента Владимира] Путина [отправим] на фиг. Или хотя бы она просто завершится, и мы вернемся, условно, в восемнадцатый год, когда еще можно было что-то делать. Например, выступать в горсовете, не пытаясь быть удобным, — и чтобы не посадили в тюрьму, как [Льва] Шлосберга.

С сентября 2022 года я работал юристом и помогал военнослужащим и их семьям. На моих глазах они становились всё бесправнее и бесправнее. В 2026 году я уже не знаю, как им помочь. Когда ко мне приходят родственники и просят добиться увольнения, я говорю: «Уволиться сейчас практически невозможно. Вы мне отвалите тысяч 150, а в итоге эта история затянется на годы». И после таких слов они уходят к другому адвокату, который навешивает им сказки: мол, да, мы поможем.

Я перешел на помощь призывникам, но и здесь приняли много законов, «умаляющих» их права. Сами военные и другие юристы, намного умнее и компетентнее меня, говорят: лучше уже не будет. А я еще и сам призывной, просто профессиональный уклонист. При этом постоянно ссорюсь с властями, военкоматами и прокуратурами. Поэтому понимал: после сентября мне недолго останется. Пройдут выборы — и всё, руки развязаны, власти будут делать, что хотят.

Я уже давно метался, не уехать ли, — наверное, еще с 2023 года, когда уехали все мои друзья. Но я вообще человек супердомашний, из Белгорода за всю жизнь выезжал раз шесть или семь. Очень люблю этот город. Поэтому всё время решал: давайте еще подождем, может быть, что-то будет. Пока в 2026 году не стало ясно: надо валить, готовится полная жопа.

Я вообще не хотел. Мне это не нужно было с моими траблами по работе, когда приходилось выживать на трешку в неделю. Да еще и «Яблоко» — такая контора, которая участвовала в выборах в Госдуму уже восемь раз, но каждый раз всё шло через задницу. Представлял, как оно будет: жопа в пене, мы все в пиве, будем как-то барахтаться, и очень всё это будет кринжово выглядеть.

Но я поразмыслил: всё-таки я более-менее медийная личность, могу записать несколько видеороликов по белгородской проблематике — и в последний раз ультануть. В апреле, еще до того, как зашла речь о моем участии в выборах, я задумал сделать видео о [баллотировавшемся на выборах губернатора Белгородской области от «Единой России» Александре] Шуваеве, где перечислю все его грехи. Как бы так красиво описать? Он убийца, садюга и людоед. Это потянет на «фейки», на дискредитацию, может, еще какую-нибудь байду пришьют. И будет красивая история, чтобы навсегда уйти.

Избираться в Госдуму в 23 года [по нынешним временам] — не начало политической карьеры, а ее закат. Хотя мы с друзьями и со штабом прикидывали: если бы всё не было так паршиво и уже не сажали бы всех подряд, можно было бы отлично поднять региональное отделение и стать его лицом — как Шлоссберг в Пскове. К тому же в партию приходит много новых людей. Но, к сожалению, всё это обречено на верную смерть и попадание в тюрьму.

— В начале войны ты говорил по-другому. Заявлял, что не простишь себе бегства.

— Да.

— Из-за чего теперь поступил иначе? Какие перемены в тебе произошли?

— Я наивным был. Правда, очень сильно. Верил, что мы сможем прорваться через это, людей переубедить… В 18 лет ты ни черта не знаешь, а потом видишь, как твоих соратников сажают и убивают в тюрьмах. А я разве тут большая личность? Мой вклад и риски несоизмеримы.

Я раньше думал: я положу жизнь на политику, трахнем Путина и выкинем из Кремля. А сейчас переобувочка типичная. И понимание того, что в стране реально пиздец, а я не Навальный. Это не одним днем произошло, меня годы ломало.

— Почему же ты тогда всё же согласился участвовать в выборах?

— Я же всё-таки политик. Это моя страсть, можно сказать, зависимость. Как я мог оставить Белгород без кандидата за мир?

— Как в итоге шла кампания? Было ли всё так кринжово, как ты это и представлял?

— Так и получилось. После снятия списков «Яблоко» сильно посыпалось — все, конечно, отчаялись. Мы задавали [федеральному штабу] много вопросов: на какие-то нам вовсе не отвечали, на другие — с большой задержкой. Из-за этого мы много чего не смогли сделать.

В итоге мы только 7 сентября, незадолго до моего отъезда, забрали четыре тысячи листовок. Раздали вообще крохи — около 500. В начале кампании многие горели желанием помогать [на волне популярности «Яблока»], но к тому моменту уже подустали. К тому же, некому было координировать их на месте и выдавать листовки. Так что полевая агитация вышла не очень.

— Были ли еще какие-то сложности?

— Получал угрозы. Вернее, предупреждение от доброжелателя, который рассказывал, что меня собирается «Барс» «задвухсотить», направив в окно моей квартиры или офиса украинский дрон. Достаточно правдоподобно он всё объяснял, и аккаунт у него был живой. Конечно, было немножечко страшноватенько, когда сидел дома, включалась сирена, и о пролетающих мимо беспилотниках я думал: мой случай или не мой случай, ха-ха.

Вторая угроза была уже после того, как я уехал. Сейчас, попробую отыскать. [Зачитывает]: «Прекрати дурака строить из себя. Я тебя убью, мразь. Вы, яблочники, не заслужили жить. Снимайся с выборов и закрывай свою контру, и ты будешь жить. Я знаю твой настоящий номер, знаю, где живешь, с кем общаешься. Ты же понимаешь, что машина может тебя сбить или же “птичка” попасть в офис или домой». Но я уже покинул Россию, а беспилотник в Грузию отправлять — не вариант.

— Какие цели ты с соратниками ставил перед собой на эту кампанию?

— Задача была в том, чтобы моя кандидатура дожила до конца выборов и люди могли выразить свое мнение, отдать голос за мир. Поэтому я сильно старался, чтобы меня не сняли к чертовой матери, и при этом мы пытались стать более-менее узнаваемыми и популярными, чтобы люди знали: «Яблоко» [на одномандатном уровне] еще осталось. Многие же думали: списки сняли — лапки сложены, ничего сделать не получится.

Популярность мы набирали в том числе и для того, чтобы мой ролик [о Шуваеве] был на слуху. Его цель — чтобы люди не голосовали за Шуваева. Всё, что я делал, — делал ради того, чтобы видео посмотрели как можно больше людей и выбрали кого-то еще.

Еще в Белгороде записал достаточно материала, чтобы он продолжал выходить, так что я сам и мой штаб продолжали работать и после моего отъезда. Ролик [о Шуваеве] опубликовали 17 сентября. Так меня точно уже не сняли бы с выборов: хотели на пару дней раньше, но припозднились.

— Как ты оцениваешь итоги выборов?

— Это самые грязные выборы за всю историю России. Были огромные фальсификации. Шуваеву нарисовали 66%, когда у него поддержка — процентов шесть. Это видно по тому, что каждый уважающий себя любитель оставить комментарий уже написал на его странице: «Я за вас не голосовал, и никто из моих знакомых и знакомых знакомых знакомых за вас не голосовал. Вы что, сдурели?» Что уж говорить о выборах одномандатников, которые проходили на тех же участках.

Хотя у нас есть примеры участков, где, видимо, голосовали реально. Например, на УИК № 211 у ЛДПР — 23% и первое место, у КПРФ — 22% и второе место, у Костюкова Ильи — 16% и третье место, а у господина Румянцева из «Единой России» — четвертое место и 13%, он ниже меня. Звучит как что-то реалистичное.

— Да уж, за тебя вряд ли голоса кто-то вбрасывал.

— У меня голоса только отбирали! Есть пример, как на одном из участков за меня проголосовала знакомая, а в итоговом результате за меня там ровно ноль голосов. Эта история не только у меня, она вообще у многих «яблочников». Буквально вчера один делился: были данные, условно, по тридцати проголосовавшим, а в итоговом результате написали 15. Голоса похищали, перекладывая в недействительные бюллетени или кому-нибудь из других кандидатов.

— И какие у тебя ощущения от всего этого? 

— Это было вполне себе ожидаемо. Наверное, сильно расстроились те, кто мечтал о чуде. Или молодежь, которая еще про выборы ничего не знает. А я представлял, что из этого выйдет. Масштабнейший фальсификат, как на президентских выборах.

— Но ты же вложил много сил, чтобы потеснить Шуваева. Не огорчает ли тебя такой результат?

— Видео на YouTube залетело уже больше чем на 11 тысяч просмотров. Видимо, белгородцы смотрят и распространяют его среди друзей, коллег и соседей. Комментарии я не читаю, потому что они меня, бывает, сильно расстраивают. Но штаб передает: они замечательные. Может, ролик и дальше будет расти: вчера еще было восемь тысяч просмотров.

Мне кажется, это достойнейший результат. И вообще, я получил большое удовольствие от кампании. Она была масштабной, меня поддержали много сторонников. А еще это была, наверное, единственная супер-медийная [одномандатная] кампания у «Яблока». И я считаю, что всё было правильно, несмотря на то, что эта работа забрала у меня кучу ресурсов, нервов, времени и средств.

— Ты вкладывал в кампанию личные деньги?

— Кредитные. Около 80 тысяч. Штаб кормил, камеру и принадлежности для нее купил. И еще тысяч 70 сверху на энергетики [потратил] — столько я их пил, чтобы хоть как-то справляться.

— Насколько я знаю, новость о твоем отъезде уже просочилась в интернет… Что об этом думаешь?

— Наверное, стоит сначала рассказать, как она вообще просочилась. После выхода ролика про Шуваева телеграм-канал «Маликовъ» — один из так называемых сливных бачков ФСБ — написал: мол, Илья Романович покинул РФ еще задолго до выпуска этого видео. Все остальные каналы воздержались об этом писать, кроме подконтрольного власти «Блэтгорода». Но и этого хватило, чтобы пошел слушок — канал немаленький.

Не знаю, подпортило ли это картину или нет. Думаю, все разумные люди, посмотрев мой ролик, понимают: это билет в один конец, оставаться при таких раскладах никак нельзя. А выпустить этот ролик было одной из моих главных задач.

— Твои сторонники на тебя рассчитывали, а ты заранее знал, что их покинешь, — насколько это порядочно?

— Ну а чего они хотели бы? Чтобы я остался в России? Хорошо, мы бы немножко подняли отделение — но потом меня бы прикрыли. Ради чего? Зачем? Им меня не жалко?

— Я видела комментарии у тебя в телеграм-канале от белгородцев, которые переживали и были опечалены публикациями о твоем отъезде. Что бы ты им сказал?

— Я как раз записал видео с ответом на этот вопрос. Моими задачами было остаться в бюллетене на начало голосования и рассказать, кто такой Шуваев. Для меня это личное, он как командир отправлял белгородцев на верную смерть. Промолчать я никак не мог.

Опечаленным избирателям я бы сказал, что сделал всё, что мог, — у них был голос за мир. Ребят, вы результат увидели. А геройствовать я не хотел.

И даже если бы не выпускал это видео и не уехал бы из России, то в течение года–двух я всё равно бы оказался в местах лишения свободы. Дальнейшая независимая политика в России связана с таким риском, причем сроки там гигантские.

— Какие вообще перспективы видишь у «Яблока»?

— Во время выборов мне казалось очевидным: оппозиционной политике в России пришел конец. Мы проиграли последнюю битву в войне с властью в суде, когда «Яблоко» сняли. Но точно утверждать не могу. Думаю, мы увидим, какие репрессии продолжатся в отношении партии, — и тогда уже можно будет сложить один плюс один. Сам же предполагаю: «Яблоко» сделало очень больно государству, и оно этого просто так не простит.

— А что думаешь о перспективах Белгорода?

— Ничего хорошего. Зима будет тяжелой, а новый губернатор будет забивать на всех и вся, потому что понимает: он на хрен тут никому не сдался. Вылезти из такого провала в плане рейтингов, мне кажется, уже невозможно, так что строить из себя заботящегося человека он не будет. Для Шуваева мы — военный рубеж, а не регион со своими потребностями. А еще он тупой, как валенок. Что он может предложить нашей области, кроме как читать текстики дешевых спичрайтеров?

Как только вы достигнете определенного успеха, который для местных силовиков станет неприемлемым, вас начнут прессовать. Дай бог, если это начнется хотя бы с административок, и вы успеете унести ноги. Хуже, если сразу будет какое-нибудь уголовное дело — а сейчас открыть его по условным нацистским и экстремистским символикам или каким-нибудь фейкам и дискредитации можно при желании буквально на любого. Надо было дожить до этих годов и нигде ничего не постить, не высказываться и вообще в интернете никак не отсвечивать, чтобы не было компромата.

Случится может всё что угодно: новая Дума собрана, дальнейшие планы — воевать до последнего калеки. Что будут делать с противниками всего этого — неизвестно. Может, их сразу всех по лагерям разошлют. Поживем — увидим.

— А какие перспективы видишь для России в целом, не говоря о политических?

— Не знаю, я не экономист и не врач, который копиум раздает.

— Есть ли какая-то надежда, что дальше будет лучше?

— Не думаю. Будет медленно нисходящее хуже, во всех вопросах.

— А что думаешь о выборе тех, кто не поддерживает происходящее и всё равно решает оставаться в России?

— Просто остаться или заниматься политикой?

— И политикой, и просто. Скажем, о тех, кто хочет оставаться честным учителем и хорошо учить детей, или честным врачом и хорошо лечить людей.

— Агитировать за эмиграцию я не буду — это еще более тяжелое решение, чем остаться. Но дальше мы будем возвращаться в Советский Союз, и стоит держать реальное мнение исключительно при себе, если хочется оставаться в России.

Даже если возьмем учителя — у него есть предмет «Разговоры о важном», и его надо как-то вести. В ближайшем будущем это всё еще, наверное, можно саботировать. Но никто не может утверждать, что мы не дойдем до уровня, когда и саботаж будут расценивать как правонарушение.

В общем, не знаю, ребят, смотрите, смотрите сами. Если считаете, что еще можно здесь что-то сделать, не лишаясь человеческого лица, — сил вам и защиты от мусорской руки.

— Как твой отъезд восприняло окружение?

— Перед отъездом я поговорил с ребятами, которые помогали вести кампанию. Они нормально приняли, высказали слова поддержки. Кроме одного паренька: ему, по-моему, 18 лет, у него первая кампания, и тут трагедия — кандидат уехал. Он на меня, скажем так, немного обиделся. Но думаю, это пройдет.

После отъезда мне написали немного сторонников, спрашивали, правда ли я уехал. Я отвечал «да» и объяснял, почему. Негативных реакций еще не было.

Друзья тоже отреагировали нормально: они всё понимают, сами хотят на лыжи вставать. Родители тяжело восприняли, но потом свыклись. Они поняли, что это серьезное решение, раз оно связано с риском уголовки.

— Каким был твой последний день в России?

— Великих ожиданий у меня не было. Предполагал, что буду сидеть и думать: «Блин, пипец, дожили. Приходится убегать, до последнего не хотел». К слову, когда я был маленьким, но уже умеющим думать, и видел по телевизору новости, что сколько-то политических эмигрантов куда-то бежало, я думал: «Господи, ужас какой. Что ж там такое происходит? Благо, у нас тут такого нет и никогда не будет». Как же я ошибался!

Так вот, последний день. Был поезд из Белгорода в Москву, в котором я половину поездки читал книгу, а другую половину всасывал слезы обратно в глаза. На вокзале меня встретила подруга и спросила, куда я хочу сходить. В Москве много важных объектов культурного наследия, которые в последний визит стоило бы, конечно, посетить. Но я выбрал сходить на Борисовское кладбище, на могилу Алексея Навального.

— И как тебе там?

— Не знаю, что тут сказать. Опустошение, печаль. Мысли о том, что всё это безвозвратно, что ушла целая эпоха и умерла последняя надежда. Что я стою на могиле человека, который привел меня в политику. Тяжело, одним словом. Невыносимо тяжело.

А еще я к тому времени уже, наверное, около трех суток не спал. Поэтому Россию я покидал лишь с одной мыслью: «Блин, как я хочу спать». Можно было бы, конечно, посмотреть в окно [самолета], помахать и погрустить, но у меня не было сил.

— Границу прошел без проблем?

— Звонили по мою душу, спрашивали, что делать. Видимо, сказали: «Пускай молодой ушпиливает отсюда, пока мы его не прикрыли». А я к тому времени был такой уставший, что мне уже было по барабану: печать поставят или мы сейчас на разговор пойдем. Всё проходило, как в тумане.

— Какие у тебя первые впечатления от Грузии?

— Для меня как человека, который побывал в четырех с половиной городах за всю жизнь, — конечно, круто, очень красиво. Грузия замечательна своей архитектурой. Еще и в Армении побывал, там горы — просто красота.

— Ощущаешь ли контраст: свобода, мир?

— Я всё равно еще в напряжении, не получается взять и расслабиться. Как будто не уехал или опасаюсь, что и тут может что-то начаться.

Здесь через вечер фейерверки, и меня от каждого дергает. Слышу какой-то гул — сразу думаю: беспилотник летит. Все прелести ПТСР я с собой из Белгорода привез. Причем ощущается даже острее, чем там. Наверное, дело в том, что я понимаю: здесь такого быть не может. А если слышу похожий звук — мне сразу страшно, потому что думаю: блин, Россия напала на Грузию.

А по поводу свободы в плане высказываний — это как посмотреть. Я [и в России] по большей части высказывался, как есть. Просто можно сделать это жестче, а можно — корректно. Но мое «корректно» уже было по тонкому льду.

Впрочем, у меня есть правозащитный проект для призывников, и я получил информацию, что ребят на границе Белгородской области принуждают к подписанию контракта. В России я об этом написать не мог, а сейчас сделаю пост.

— Какие у тебя дальнейшие планы?

— Точно собираюсь развивать правозащитный проект: ребятушек, которых хотят загнать на войну, надо как-то спасать. Что делать с ютуб-каналом — пока не знаю. Будем решать со штабом, потому что его ведение — трудо- и деньгозатратная история, а белгородцы не очень заинтересованы политикой. И если уж продолжать, нужно выходить по темам на всероссийский уровень. Точно в планах ролик о фальсификациях выборов.

— Почему несмотря на то, что ты уехал и не видишь особых перспектив в России, ты всё равно готов вкладывать в это силы и время?

— Я всё же политик, хоть и бежавший, роняя тапки. И нам нельзя забывать о тех прекрасных людях, которые остаются в России. Надо поддерживать с ними контакт и куда-то их пропихивать, хоть бы через региональное отделение «Яблока»: например, в те же избирательные комиссии или на выборы, чтобы они получали опыт.

— А ты вообще веришь в оппозиционную политику за рубежом? Можно ли позиционировать себя как российского политика, создавать партии, не находясь в России?

— На партию нужны большие деньги, и создавать ее стоит своевременно, а не как, например, господин [сопредседатель партии «Мирная Россия» Илья] Яшин. Это не в упрек ему, он волен делать всё, что захочет. Но мне кажется, это имеет смысл, когда власть в России уже дышит на ладан и сегодня-завтра распадется. Тогда нужно собирать инициативные группы из разных регионов, у которых остались связи с друзьями, знакомыми и родственниками, возвращаться с этим политическим капиталом и открывать местные ячейки.

Если Яшину удастся сохранить партию до такого момента — это замечательно. Но пока это не партия, а кружок по интересам. Впрочем, в таком кружке можно хотя бы тренировать его членов, как заниматься бюрократией, создавать какие-нибудь партийные школы, как в «Яблоке»: рассказывать, как быть членом УИК, наблюдателем.

И самое главное — людям на должностях надо платить. Если призывать людей по своей воле посвящать партии вечера вместо того, чтобы кинчик с супругой смотреть или на культурное мероприятие сходить, эта структура сама рассыпется.

— Сейчас из-за давления Россию покинули и другие «яблочники». Не стоит ли создать какое-нибудь «Яблоко-Европа»? 

— Это можно предложить Максиму Кацу. Я думаю, он будет приятно удивлен такому предложению.

— А сам будешь участвовать в оппозиционных зарубежных инициативах? 

— Если позовут — конечно. Важно рассказывать про Белгород и его тяжелое положение. Мысли на этот счет есть, но будет ли это интересно организациям, которые могли бы меня гипотетически пригласить?

— А если говорить о твоих личных планах, мечтах?

— Когда я был в Белгороде, видел их так: Грузия, правозащита, изучение немецкого с репетитором, переезд в Германию, поступление в какой-нибудь университет на юриспруденцию, хотя у меня противное послевкусие от этой работы после России. В идеале, я бы с удовольствием стал копом в какой-нибудь захолустной деревне, где ничего не происходит, и занимался бы каким-нибудь хобби: может, группу собрал бы и что-нибудь играл.

— Почему полицейским?

— Я с детства хотел. Мне очень нравились американские полицейские. Правозащита и правоохранение мне близки. [Хотел бы] предотвращать преступления, а не бить людей дубинкой. Но это прям совсем влажные фантазии, если бы всё пошло по сценарию.

А как только я приехал в Грузию, Германия сменилась на Польшу — немцы не очень довольны миграционной политикой, и я, скорее всего, в пролете. А быть копом в Польше уже не очень привлекает. Если выучу язык, смогу получить бесплатное образование — и передо мной откроется огромный выбор, кем стать. Возможно, преподавателем в университете или колледже — думал об этом, когда жил в России. Но до Польши еще минимум полгода, и пока об этом думать рано.

— Рассчитываешь когда-нибудь вернуться в Россию?

— Если режим кокнется в ближайшие 10 лет — то да. Если это будет позже… Возможно, я устроюсь лучше где-нибудь за границей. А может, я окончательно утрачу свой политический капитал, который по крупицам все эти пять лет собирал. И тогда уже на мое место придут более молодые и азартные люди.

А Белгород я люблю и буду любить. Это моя родина. Там у меня родные и близкие, друзья, знакомые. Когда откроется возможность, даже если я уже и не буду возвращаться насовсем, всё равно обязательно приеду в Белгород — посмотреть, как он там все эти годы поживал.

Автор: Ольга Светлова