Кто решает, настоящий ли вы россиянин, и зачем мы отдали это право государству

Недавнее обсуждение акции против российского павильона на Венецианской биеннале как две капли воды похоже на все предыдущие дискуссии о российской оппозиции в изгнании. Чем занимается эта оппозиция? Помогает ли она остановить войну или, наоборот, продлевает ее? Почему смеет говорить о России и за россиян? На какие деньги всё это организуется? Разговор буксует вокруг одних и тех же вопросов и понятий, которые, впрочем, не приводят ни к пониманию, ни к выработке новых стратегий. Претензии к уехавшим перекрываются не менее гневными претензиями к оставшимся. Не прекращается соревнование мнений о том, чья позиция более антивоенная, а также кто лучше понимает, что происходит в стране. Все перекидываются неологизмами-обзывательствами, одно хлеще другого. Белые пальто. Не-все-так-однозначники. Грантососы. 

Как выбраться из этого замкнутого круга к какому-то осмысленному разговору? Эмоциональный запал, пропасть между разными группами и позициями, смещение границ разрешенного дошли до того состояния, когда надежд на диалог становится всё меньше. Однако есть понятие, которое, в отличие от оскорблений, почти никогда не звучит в интернет-баталиях и обращение к которому может как минимум частично объяснить, что происходит в остатках российского публичного поля и о чем все так яростно спорят. Это понятие гражданства — в том смысле, в котором его понимают социологи.

В современной социальной теории «гражданство» рассматривается широко. Это не только непосредственный легальный статус, закрепленный государством в официальных документах, типа паспорта и законов, и через определенные процедуры. В понятие «гражданство» включают всё разнообразие практик, при помощи которых идет взаимодействие общества и государства по вопросам, связанным с личными правами, государственными решениями и вообще происходящим в стране. Кто имеет и не имеет права высказываться о политике своей страны? Кто считается в глазах государства и общества полноценным россиянином (немцем, чехом, британцем), а кто нет? Ответы на эти вопросы — о законах, официальном языке, распространенных представлениях — в совокупности создают индивидуальный опыт гражданства у каждого человека в уникальных политических и исторических условиях. 

В таком прочтении гражданство, которое на бумаге у всех может быть одинаковое, на практике зачастую таким не является. Вот несколько примеров. Скажем, некое государство ведет агрессивную пропаганду, что определенное меньшинство в нем (к примеру, евреи), даже если обладает теми же паспортами, что и остальные, на деле не является частью народа, что оно не имеет право высказываться о своих правах и проблемах и вообще должно радоваться, что его как-то еще терпят, — и социологи скажут: гражданский статус этого меньшинства будет отличаться от статуса других групп. Ведь и государство, и люди, подвергшиеся агрессивной пропаганде, не будут видеть в меньшинстве таких же граждан, как и они сами. 

Гражданство может разниться по гендеру, из-за чего в социологи появился отдельный термин — гендерное гражданство. Если государство начинает утверждать, что настоящие мужчины-граждане — это те, кто готов в любой момент пойти за него на войну (и совершенно не нужно обсуждать с обществом, на какую, необходима ли эта война, кому она нужна), а женщины —  те, кто рожает на благо общества не менее семи детей, то у мужчин и женщин будет в глазах такого государства разный гражданский статус. И те и другие будут рассматриваться как инструменты контроля и манипуляции, т. е. их гражданский статус на практике сокращен: мужчины, отказывающиеся воевать, и женщины без детей оказываются как бы неполноценными гражданами, чем-то даже подозрительными, против них оправдано даже вводить санкции. Но цель этого контроля и его влияние на индивидуальные жизни будет сильно различаться по гендерному признаку. 

Путинское государство многие годы занимается двумя основными процедурами, связанными с дефиницией гражданства. Первая — сокращение числа людей, которых можно считать настоящими гражданами России (даже если, опять же, у них у всех одинаковые паспорта). Вторая — сокращение самого наполнения понятия настоящего «гражданина», тех действий, которые его определяют и которые ему позволены. Радикальный пример тут — введение в 2023 году закона об аннулировании гражданства для тех, кто приобрел его не по рождению, разработанного, очевидно, для того, чтобы у государство было больше контроля над жителями оккупированных территорий и получившими гражданство украинцами, а также мигрантами. 

Только, в отличие от испытательного срока на работе, этот длится всю жизнь.

Не менее радикальным в плане изменения смысла гражданства стал указ 2025 года, обязывающий мужчин-соискателей ВНЖ и гражданства России из сразу нескольких категорий заключать контракт с Министерством обороны. Этот закон открыто ставит знак равенства между участием в войне и гражданским статусом для мужчин. Милитаризация всех сторон общественной жизни находит свое проявление и в дефиниции гражданства, теперь и на уровне закона, проводя еще одну, гендерную, границу в обществе. 

Я привела два примера последних лет, но и до 2022 года российское государство производило разные манипуляции, направленные на то, чтобы переформулировать гражданство в России, просто менее очевидные и не всегда закрепленные в законах. «Не нравится вам страна, ну и уезжайте», — этот популярный сентимент, активно насаждаемый путинской пропагандой с 2010-х, является ярким примером того. В подобной риторике гражданин — этот тот, кто остается со своей страной, что бы ни происходило, что бы ни творило ее руководство. Государство в этой концепции словно барин распоряжается судьбой своих граждан и не подотчетно им. Народу позволено испытывать слияние с государством, патриотические чувства, гордость. Помимо этого разрешено молчание, молчаливое несогласие. Но никак не открытое недовольство. Человек, критикующий власти, перестает быть «правильным» гражданином, он не нужен ни государству, ни обществу и должен искать другого гражданства для себя. И это, кстати, только его проблема. 

Подобная концепция гражданства начала формироваться в России до полномасштабного вторжения в Украину, но с 2022 года происходит ее постоянное расширение и радикализация. Недовольных всеми способами вытесняют из страны, места в обществе им почти не осталось. При этом при пересечении границы, даже оставаясь гражданами РФ по паспорту и не имея другого, уехавшие как будто теряют последние крохи своего гражданского статуса. 

А значит, у них нет даже малейшего права на высказывания о своей стране, о ситуации. Пусть помалкивают и радуются, что им всё еще продлевают документы. А иногда не продлевают — и вскоре консульские услуги для уехавших могут вообще ограничить.

Когда я вижу очередной пост или статью о «моральном банкротстве» россиян в изгнании, о том, как, пересекая границу, они моментально перестают понимать что-либо о России, как они неправильно протестуют или не у правильных людей деньги берут, я думаю о гражданстве. Пишущие подобные комментарии — считают ли они этих россиян гражданами одного с ними государства или для них они превратились в странных внешних субъектов, зачем-то лезущих в их дела? Они не соглашаются с их способом протеста против российской политики — или пытаются отказать им в самом праве протестовать, высказываться, формулировать позицию? Кто уехавшие для них, какого рода граждане? Как они видят свой собственный гражданский статус в России? Как относятся к постоянному сокращению этого статуса? Например, к необходимости возвращения к непубличной речи, эзопову языку, намекам вместо прямой публичной критики? (Впрочем, надо сказать, в новой путинской концепции гражданства для прямой критики всё же есть свои субъекты — это уехавшие, их как раз, в отличие от государства, можно критиковать при полном сохранении и даже упрочении своего гражданского статуса.) 

А что если сделать мыслительный эксперимент и предположить, что оппозиционеры в изгнании являются такими же гражданами, что и оставшиеся россияне, а также те, кто постоянно курсирует через границу? Вспомнить, что эти люди всё еще говорят и пишут по-русски, обладают теми же паспортами и да, неравнодушны к судьбе своей страны, с которой непосредственно связаны их жизни. Что если предположить, что будучи такими же гражданами, как оставшиеся, оппозиционеры в изгнании могут выбирать, как — в качестве части гражданского общества — высказываться по политическим вопросам, какие акции устраивать, с кем вступать в союз? 

В конечном итоге это всё вопросы о том, кому и как решать, кто полноценный гражданин, а кто нет. Стоит ли отдавать эти вопросы полностью на откуп государству и стоит ли следовать за ним в своих ответах? Подобные вопросы не сделают действия оппозиции в изгнании ни правильными морально, ни удачными стратегически, ни результативными. Но, кажется, могут поменять модус дискуссии.