Цензура — это новый черный

Слово «блэкаут» в первую очередь обозначает критические отключения электроэнергии, вызванные повреждениями энергетической инфраструктуры (такие массовые блэкауты с 2022 года происходят в Украине в результате действий российской армии). Но есть и другой блэкаут — поэтический прием, когда из текста вычеркиваются слова и предложения, за счет чего создается совершенно новый текст. С апреля 2024 года все интересующиеся культурой люди заговорили о нем в связи с яркими примерами цензурирования издаваемых в России книг: первой ласточкой стала книга Роберто Карнеро «Пазолини. Умереть за идеи». 

Благодаря блэкауту российские читатели теперь не могут прочитать о том, что Пазолини был геем. Дальше больше — с блэкаутом теперь выходит множество книг. Их продолжают покупать и даже собирать как артефакты эпохи. А художник Синий Карандаш создал книгу «Евгений Онегин. Блэкаут». Литературное сообщество в восторге. «На сегодняшний день это, пожалуй, самое острое и сильное литературно-художественное высказывание на тему цензуры», — пишет Карл Рамаль в «Новой газете». «Это и интеллектуальная игра, и готовый артефакт, и просто произведение искусства, над которым хочется думать», — вторит Максим Мамлыга в «Правилах жизни». 

Книгу «Евгений Онегин. Блэкаут» предваряют две вступительные статьи, где Андрей Черкасов и Лев Оборин объясняют, что такое блэкаут и цензура. А затем во вступительном слове Синий Карандаш рассказывает, как читать эту книгу. Но художественный жест, требующий двух пояснительных статей от экспертов и отдельного мануала от автора, перестает быть «сильным и острым» высказыванием и становится товаром, упакованным по всем правилам выставочного кураторства. 

 На Западе блэкаут давно прошел путь от андеграунда до поп-культуры, разделившись на две радикально разные ветви. С одной стороны, это мощнейшее оружие протеста. Поэты используют его для деконструкции имперских и колониальных архивов: например, Филип Метре в книге «Sand Opera» зачеркивает отчеты о пытках в Абу-Грейб, заставляя замолчанную правду проступать сквозь казенный лоск. С другой стороны, на Западе блэкаут стал доступным DIY-хобби (do it yourself — «сделай сам»). В любом книжном можно купить тетрадь «Make Blackout Poetry» — своего рода раскраску для взрослых. 

Российская цензура умудрилась скрестить эти две ветви: она взяла визуальную форму протеста и наполнила ее содержанием DIY-раскраски. На Западе блэкаут используют, чтобы выставить насилие напоказ, в России — чтобы сохранить книжный бизнес.

Как насилие над текстом стало приятным

Блэкаут как поэтический прием изначально не имеет прямого отношения к цензуре. Самый известный русскоязычный блэкаут-поэт Андрей Черкасов еще в 2015 году выпустил книгу «Домашнее хозяйство. Избранное из двух колонок», и в ней нет никаких черных плашек. В ней, наоборот, лишний текст удален, и читатель видит воздушное чистое пространство, в котором слова обретают новый смысл. Классический пример блэкаута — «A Humument» Тома Филлипса, радужно-яркий, переосмысляющий канон викторианского романа. Но новая цензура в России продает блэкаут именно в черном цвете. Так мы получили гламурный фашизм. 

 Этот механизм точно описал философ Вальтер Беньямин: фашизм не возвращает массам их права, а дает им возможность выразить себя, переводя политику в область эстетического опыта. В такой системе человек не получает доступ к реальности — он получает возможность переживать ее как зрелище. Блэкаут в России работает по той же логике. Он не скрывает цензуру, а делает ее видимой и даже привлекательной. Мы листаем черные страницы, заботливо сопровождаемые сносками на законы, и мысленно достраиваем скрытый текст. Цензура встраивается в сам способ восприятия культуры. Происходит эстетизация политики, о которой писал Беньямин, а вместе с ней фашизация культуры.

Блэкаут из жеста отчаяния и протеста превратился в медиавирус. Первые протесты со звездочками (или, в профессиональной терминологии, астерисками) вместо слов «нет войне» канули в Лету. 

Исследователь медиа Дуглас Рашкофф еще в девяностых выпустил книгу «Медиавирус», где сформулировал, что медиавирусы распространяются в инфосфере так же, как биологические — в организме. Чтобы вирус выжил и закрепился, ему нужна «протеиновая оболочка» — нечто привлекательное, за что зацепится внимание. В нашем случае такой оболочкой стала эстетика блэкаута.

Черный прямоугольник, перечеркнутая строка, запиканные слова в рэп-треке — это больше не знаки запрета. Это элементы дизайна. Вводя идеологический код через щели и лазейки поп-культуры, система добилась главного: она сделала насилие над смыслом визуально приятным.

Многие книжные блогеры отмечают, что изначально приняли цензурные правки за художественный прием. Это и есть момент заражения. Если цензура эстетична, она перестает вызывать отторжение, а отсутствие смысловых частей текста становится всего лишь вопросом редакционной политики. 

Недавнее посмертное издание поэзии Анны Горенко «Королевская шкура шмеля» вышло с купюрами. Издатели, считая, что «лучше так, чем никак», сами отцензурировали текст, набив его скобочками и точечками. Пример с изданием Анны Горенко важен именно потому, что это не результат работы государственных алгоритмов или многоступенчатого юридического фильтра крупного холдинга. Здесь нет ИИ, выискивающего «крамолу», и нет команды юристов, страхующих риски. 

«Евгений Онегин» Синего Карандаша делает следующий шаг. Он превращает немоту в люксовый товар. Это блэкаут, который не выключает свет, а создает приятный интимный полумрак для тех, кто хочет чувствовать себя внутренним эмигрантом, не вставая с дивана. Это сопротивление упаковано в подарочную бумагу, коммерчески успешно, абсолютно безопасно. Поэзия блэкаута (молчание как высказывание) оказывается захваченной коммерциализирующими силами медиа-рынка: сопротивление, ставшее потреблением. 

Нынешний блэкаут демонстративно избыточен. Мы все знаем, что замазано в книге о Пазолини. Мы можем включить VPN и за три секунды нагуглить отсутствующий в книге текст. Это цензура понарошку, и именно в этом ее сила. Она не прячет правду — она навязывает этикет молчания. Если «Онегин» без текста — это смелое искусство, а зачеркнутый Пазолини — артефакт эпохи, то мы имеем дело с легализацией слепых зон.

Недавно из интернета исчез целый поэтический интернет-журнал — проект «Флаги». Большой и важный поэтический архив удалили за одну ночь (по причинам, о которых редакция не упоминает из соображений безопасности причастных людей. — Прим. ред.). Блэкаут перестает притворяться приемом и становится приговором: стирание вызывает не ярость, а привычное «понимание контекста». Все, что остается после пяти лет кропотливой работы, — поминальная речь. 

Так блэкаут в культуре выглядит тестовым прогоном социального ослепления. Завтра этот же механизм блэкаута в голове позволит не заметить отсутствие людей в соседних квартирах, он же дает возможность игнорировать отсутствие смысла в очередном людоедском законе. Мы учимся воспринимать отсутствие реальности как допустимую норму дизайна. 

Можем повторить: косплей диссидентства

Самый жуткий механизм нынешней цензуры — это вторичность. Нам не предлагают ничего нового; нас заставляют играть в великое прошлое, где роли распределены заранее. Блэкаут, доносы, вырезанные сцены — это элементы масштабной исторической реконструкции.

Нынешним писателям, режиссерам и музыкантам как будто раздали методички с ролями:

• •издателю — роль хранителя огня, который, подобно советскому редактору, вымарывает строки Анны Горенко, Марии Степановой, Натальи Ключаревой и многих других, шепотом оправдываясь: «Зато мы сохранили имя автора для вечности»;

• •художнику — роль диссидента с фигой в кармане, превращающего цензуру в блэкаут-арт, подмигивая зрителю: «Смотрите, я как Бродский, только в твердом переплете»;

• •музыканту — роль подпольного рокера, чьи запиканные слова в треках создают уютную иллюзию запретности, хотя всё это транслируется на официальных площадках.

В советской или царской цензуре была подлинная опасность, но было и подлинное сопротивление. Сегодняшняя реконструкция — это косплей. Когда блэкаут становится ярким приемом, он перестает быть борьбой и становится частью театрального реквизита. Участники политического спектакля так увлечены своими ролями диссидентов и спасителей культуры, что не замечают главного: сцену давно обнесли колючей проволокой.

Эта игра в «уже было» — отличная анестезия. Если это уже было, значит, это можно пережить. Но это ловушка. 

Когда мы принимаем эти роли — жертвы, хитрого редактора или молчаливого зрителя, — мы легитимизируем блэкаут. Мы соглашаемся, что культура может существовать в виде инвалида, если этот инвалид одет в красивый винтажный костюм.

Эффект Анти-Кулешова

Если в литературе блэкаут можно выдать за артефакт эпохи, то в массовом кино и музыке он превращается в откровенную хирургию без наркоза. Мы имеем дело с эффектом Анти-Кулешова. Классический монтаж создает смысл из столкновения двух кадров. Российский цензурный монтаж этот смысл уничтожает, превращая повествование в нонсенс.

Взять финал четвертого сезона «Очень странных дел». В оригинале мы видим каминг-аут Уилла Байерса — ключевую сцену, которая объясняет всю его мотивацию, отчужденность и внутреннюю боль. В российском легальном прокате этой сцены нет. Что остается зрителю? Подросток, который просто странно смотрит в пустоту и плачет без видимой причины. Герой лишается хребта, а сюжет — логики. 

Еще абсурднее ситуация со старыми хитами вроде «Секса в большом городе». На российских стримингах из сериала, в названии которого стоит слово «секс», вырезано... всё про секс. Остались только завтраки, примерка туфель и бесконечный светский треп. Это превращает культовое высказывание о женской эмансипации и телесности в стерильную пуританскую сказку.

Управление смыслами требует поэтапного отказа от логики. Если человек привыкает потреблять культуру, где логические связи разорваны, он незаметно для себя готовится к принятию нонсенса в политической реальности. 

Когда мы соглашаемся досматривать такой фильм или дослушивать запиканный трек, то добровольно заполняем пустоту своими догадками, становясь бесплатными соавторами цензора.

Речь не идет о борьбе за чистоту нравов. Нас приучают к тому, что фрагментарность и немота — это нормально. 

Язык песочницы: от блэкаута к инфантильности

Если в книгах блэкаут — это визуальный стиль, в рэпе — это дыры в ритме. Цензура перестала быть скрытой: теперь на месте упоминаний наркотиков зияет тишина. И реакция слушателя здесь — лучший индикатор нормализации цензуры. Фанатов новые версии треков либо бесят, либо смешат, хотя этот смех от бессилия. Но главная катастрофа — в экономике внимания. По Рашкоффу, медиавирусу нужна оболочка, чтобы цеплять. Вот только когда из рэпа вырезают нерв, он перестает заряжать и вируситься. В инфосфере остаются лишь стерильные, безопасные мутанты — треки про кекс, компотики и бесконечное потребление. Идеологический код здесь прост: живи в «протеиновой оболочке» бытового комфорта и не лезь в смыслы.

В рэпе заметнее всего проявляется инфантилизация. Эвфемизм «кекс, компотики» в рэп-треках — это не просто способ обмануть алгоритм, это возвращение общества в детсадовское состояние.

Блэкаут и самоцензура породили новояз, где серьезные, опасные или трагические вещи подменяются эвфемизмами. «Кекс» вместо секса, «хлопок» вместо взрыва, «обнулиться» вместо погибнуть. Это уже не просто цензура — это принудительное упрощение сознания.

Когда взрослые люди в рэп-треках начинают петь про «кекс», потому что так безопаснее, культура превращается в игровую комнату.

Взрослый человек, который боится слова «секс» или «война» и заменяет их нелепыми суррогатами, — идеальный подданный. У него нет языка для описания катастрофы, только язык для описания компотиков.

Ирония в том, что эти песни уже проходили через цензурную правку раньше. Jah Khalib самостоятельно зацензурил текст своего трека «Всё, что мы любим» еще в 2018 году на фоне отмены концертов Хаски, Ic3peak и других исполнителей. Но завирусился трек про кекс и компотики только сейчас. Такова дурная бесконечность: цензура наступает, артист переобувается в эвфемизмы, его всё равно догоняют, и он упрощается еще сильнее. В итоге от искусства остается стерильный шум, лишенный не только протеста, но и элементарной человеческой зрелости.

Как и с кино и книгами, с цензурой рэпа нет единого сценария. У Хаски в стримингах может висеть недорезанный трек, нишевое либеральное издательство может опубликовать смелую книгу на грани. Такой хаос — тоже элемент цензуры. Когда правила не прописаны, каждый начинает цензурировать себя сам, на всякий случай. 

Тезис «Смотрите, кому-то можно, значит, цензуры нет» на самом деле лишь подтверждает, что репрессия — это не закон, а привилегия. Кому-то разрешают остаться настоящим для поддержания витрины, а остальных превращают в фоновый шум.

Такая избирательность убивает солидарность. Деятели искусства не объединяются против цензуры, а радуются, что их пронесло или что они нашли лазейку. В итоге литература, кино, музыка перестают быть коллективным голосом протеста и превращается в набор частных стратегий выживания. Диссидентствовать в специально отведенном загоне — одна из них.

Блэкаут сработал

Мы привыкаем к культуре-инвалиду, потому что само наше общество стремительно превращается в госпиталь. Блэкаут в текстах Горенко или «Онегине» Синего Карандаша — это зеркало той физической реальности, которую мы старательно запикиваем в своих головах.

Между черной плашкой на месте крамольного слова и пустым рукавом человека, вернувшегося из окопов, нет эстетической дистанции. И то, и другое — результат работы одного механизма, который сначала ампутирует у народа способность мыслить и сострадать, а затем заставляет расплачиваться за это кровью.

Фашизация — это всегда превращение живого в мертвое или фрагментарное. Сначала мы соглашаемся на инвалидов с ампутированными смыслами в кино или поэзии, потому что так безопаснее или эстетичнее. 

И здесь круг замыкается. Те, кто вчера рукоплескал умному блэкауту в либеральных издательствах, сегодня молча отводят глаза от искалеченных тел на автобусных остановках. Это одна и та же привычка — не замечать отсутствующего. Нам не нужны генераторы и свечи, потому что мы адаптировались к темноте. Мы научились воспринимать обрубки — и в текстах, и в людях — как новую, неизбежную и по-своему даже героическую норму.

Если мы посмотрели на изуродованную книгу, изуродованного человека, изуродованную страну и прошли мимо, то блэкаут сработал: нас больше не беспокоит то, чего нет.

Анастасия Кимова, писательница и исследовательница поэзии, кандидат филологических наук. Из соображений безопасности автор использует псевдоним.