«Это самые грязные выборы за всю историю России»

Антивоенный кандидат на одномандатных выборах в Белгороде Илья Костюков покинул Россию, выпустив большое видеоразоблачение губернатора. Интервью «Ветру»

23-летний «яблочник» и кандидат в Госдуму по белгородскому одномандатному округу Илья Костюков, про предвыборную кампанию которого «Ветер» выпускал репортаж, опубликовал накануне выборов большой ролик, разоблачающий врио губернатора Александра Шуваева; там он называл кандидата в губернаторы «садистом и маньяком» и говорил, что при нём область всё больше становится похожа по степени разрухи на Донецк. Шуваев победил с 65% голосов, что стало худшим результатом среди других губернаторов-единороссов. А Костюков уехал в Грузию, еще до самих выборных дней. 
«Ветер» поговорил с оппозиционером и выяснил, почему он принял решение об эмиграции, как оценивает результаты кампании (он набрал чуть меньше 5%) и чем планирует заниматься дальше.

— Почему ты решил уехать из России?

— Когда началась война, я искренне надеялся: это закончится тем, что [президента Владимира] Путина [отправим] на фиг. Или хотя бы она просто завершится, и мы вернемся, условно, в восемнадцатый год, когда еще можно было что-то делать. Например, выступать в горсовете, не пытаясь быть удобным, — и чтобы не посадили в тюрьму, как [Льва] Шлосберга.

С сентября 2022 года я работал юристом и помогал военнослужащим и их семьям. На моих глазах они становились всё бесправнее и бесправнее. В 2026 году я уже не знаю, как им помочь. Когда ко мне приходят родственники и просят добиться увольнения, я говорю: «Уволиться сейчас практически невозможно. Вы мне отвалите тысяч 150, а в итоге эта история затянется на годы». И после таких слов они уходят к другому адвокату, который навешивает им сказки: мол, да, мы поможем.

Я перешел на помощь призывникам, но и здесь приняли много законов, «умаляющих» их права. Сами военные и другие юристы, намного умнее и компетентнее меня, говорят: лучше уже не будет. А я еще и сам призывной, просто профессиональный уклонист. При этом постоянно ссорюсь с властями, военкоматами и прокуратурами. Поэтому понимал: после сентября мне недолго останется. Пройдут выборы — и всё, руки развязаны, власти будут делать, что хотят.

Я уже давно метался, не уехать ли, — наверное, еще с 2023 года, когда уехали все мои друзья. Но я вообще человек супердомашний, из Белгорода за всю жизнь выезжал раз шесть или семь. Очень люблю этот город. Поэтому всё время решал: давайте еще подождем, может быть, что-то будет. Пока в 2026 году не стало ясно: надо валить, готовится полная жопа.

Но даже тогда я всё равно решил посидеть до выборов: поснимать видосики, поагитировать. А в мае 2026 года председатель [регионального отделения «Яблока»] попросил меня баллотироваться в Госдуму: у меня был самый подходящий для этого бэкграунд.

Я вообще не хотел. Мне это не нужно было с моими траблами по работе, когда приходилось выживать на трешку в неделю. Да еще и «Яблоко» — такая контора, которая участвовала в выборах в Госдуму уже восемь раз, но каждый раз всё шло через задницу. Представлял, как оно будет: жопа в пене, мы все в пиве, будем как-то барахтаться, и очень всё это будет кринжово выглядеть.

Но я поразмыслил: всё-таки я более-менее медийная личность, могу записать несколько видеороликов по белгородской проблематике — и в последний раз ультануть. В апреле, еще до того, как зашла речь о моем участии в выборах, я задумал сделать видео о [баллотировавшемся на выборах губернатора Белгородской области от «Единой России» Александре] Шуваеве, где перечислю все его грехи. Как бы так красиво описать? Он убийца, садюга и людоед. Это потянет на «фейки», на дискредитацию, может, еще какую-нибудь байду пришьют. И будет красивая история, чтобы навсегда уйти.

Избираться в Госдуму в 23 года [по нынешним временам] — не начало политической карьеры, а ее закат. Хотя мы с друзьями и со штабом прикидывали: если бы всё не было так паршиво и уже не сажали бы всех подряд, можно было бы отлично поднять региональное отделение и стать его лицом — как Шлоссберг в Пскове. К тому же в партию приходит много новых людей. Но, к сожалению, всё это обречено на верную смерть и попадание в тюрьму.

— В начале войны ты говорил по-другому. Заявлял, что не простишь себе бегства.

— Да.

— Из-за чего теперь поступил иначе? Какие перемены в тебе произошли?

— Я наивным был. Правда, очень сильно. Верил, что мы сможем прорваться через это, людей переубедить… В 18 лет ты ни черта не знаешь, а потом видишь, как твоих соратников сажают и убивают в тюрьмах. А я разве тут большая личность? Мой вклад и риски несоизмеримы.

Я раньше думал: я положу жизнь на политику, трахнем Путина и выкинем из Кремля. А сейчас переобувочка типичная. И понимание того, что в стране реально пиздец, а я не Навальный. Это не одним днем произошло, меня годы ломало.

— Почему же ты тогда всё же согласился участвовать в выборах?

— Я же всё-таки политик. Это моя страсть, можно сказать, зависимость. Как я мог оставить Белгород без кандидата за мир?

— Как в итоге шла кампания? Было ли всё так кринжово, как ты это и представлял?

— Так и получилось. После снятия списков «Яблоко» сильно посыпалось — все, конечно, отчаялись. Мы задавали [федеральному штабу] много вопросов: на какие-то нам вовсе не отвечали, на другие — с большой задержкой. Из-за этого мы много чего не смогли сделать.

Так, я с самого начала просил 60 тысяч рублей на печать агитматериалов — не выделяли. Собрали самостоятельно, половину скинул сам штаб. Только в начале сентября, когда мы уже отправляли тираж в печать, нам наконец перевели деньги. Тратить их на агитматериалы не стали — всё равно бы столько не распространили.

В итоге мы только 7 сентября, незадолго до моего отъезда, забрали четыре тысячи листовок. Раздали вообще крохи — около 500. В начале кампании многие горели желанием помогать [на волне популярности «Яблока»], но к тому моменту уже подустали. К тому же, некому было координировать их на месте и выдавать листовки. Так что полевая агитация вышла не очень.

— Были ли еще какие-то сложности?

— Получал угрозы. Вернее, предупреждение от доброжелателя, который рассказывал, что меня собирается «Барс» «задвухсотить», направив в окно моей квартиры или офиса украинский дрон. Достаточно правдоподобно он всё объяснял, и аккаунт у него был живой. Конечно, было немножечко страшноватенько, когда сидел дома, включалась сирена, и о пролетающих мимо беспилотниках я думал: мой случай или не мой случай, ха-ха.

Вторая угроза была уже после того, как я уехал. Сейчас, попробую отыскать. [Зачитывает]: «Прекрати дурака строить из себя. Я тебя убью, мразь. Вы, яблочники, не заслужили жить. Снимайся с выборов и закрывай свою контру, и ты будешь жить. Я знаю твой настоящий номер, знаю, где живешь, с кем общаешься. Ты же понимаешь, что машина может тебя сбить или же “птичка” попасть в офис или домой». Но я уже покинул Россию, а беспилотник в Грузию отправлять — не вариант.

— Какие цели ты с соратниками ставил перед собой на эту кампанию?

— Задача была в том, чтобы моя кандидатура дожила до конца выборов и люди могли выразить свое мнение, отдать голос за мир. Поэтому я сильно старался, чтобы меня не сняли к чертовой матери, и при этом мы пытались стать более-менее узнаваемыми и популярными, чтобы люди знали: «Яблоко» [на одномандатном уровне] еще осталось. Многие же думали: списки сняли — лапки сложены, ничего сделать не получится.

Популярность мы набирали в том числе и для того, чтобы мой ролик [о Шуваеве] был на слуху. Его цель — чтобы люди не голосовали за Шуваева. Всё, что я делал, — делал ради того, чтобы видео посмотрели как можно больше людей и выбрали кого-то еще.

Еще в Белгороде записал достаточно материала, чтобы он продолжал выходить, так что я сам и мой штаб продолжали работать и после моего отъезда. Ролик [о Шуваеве] опубликовали 17 сентября. Так меня точно уже не сняли бы с выборов: хотели на пару дней раньше, но припозднились.

— Как ты оцениваешь итоги выборов?

— Это самые грязные выборы за всю историю России. Были огромные фальсификации. Шуваеву нарисовали 66%, когда у него поддержка — процентов шесть. Это видно по тому, что каждый уважающий себя любитель оставить комментарий уже написал на его странице: «Я за вас не голосовал, и никто из моих знакомых и знакомых знакомых знакомых за вас не голосовал. Вы что, сдурели?» Что уж говорить о выборах одномандатников, которые проходили на тех же участках.

Хотя у нас есть примеры участков, где, видимо, голосовали реально. Например, на УИК № 211 у ЛДПР — 23% и первое место, у КПРФ — 22% и второе место, у Костюкова Ильи — 16% и третье место, а у господина Румянцева из «Единой России» — четвертое место и 13%, он ниже меня. Звучит как что-то реалистичное.

— Да уж, за тебя вряд ли голоса кто-то вбрасывал.

— У меня голоса только отбирали! Есть пример, как на одном из участков за меня проголосовала знакомая, а в итоговом результате за меня там ровно ноль голосов. Эта история не только у меня, она вообще у многих «яблочников». Буквально вчера один делился: были данные, условно, по тридцати проголосовавшим, а в итоговом результате написали 15. Голоса похищали, перекладывая в недействительные бюллетени или кому-нибудь из других кандидатов.

— И какие у тебя ощущения от всего этого? 

— Это было вполне себе ожидаемо. Наверное, сильно расстроились те, кто мечтал о чуде. Или молодежь, которая еще про выборы ничего не знает. А я представлял, что из этого выйдет. Масштабнейший фальсификат, как на президентских выборах.

— Но ты же вложил много сил, чтобы потеснить Шуваева. Не огорчает ли тебя такой результат?

— Видео на YouTube залетело уже больше чем на 11 тысяч просмотров. Видимо, белгородцы смотрят и распространяют его среди друзей, коллег и соседей. Комментарии я не читаю, потому что они меня, бывает, сильно расстраивают. Но штаб передает: они замечательные. Может, ролик и дальше будет расти: вчера еще было восемь тысяч просмотров.

Мне кажется, это достойнейший результат. И вообще, я получил большое удовольствие от кампании. Она была масштабной, меня поддержали много сторонников. А еще это была, наверное, единственная супер-медийная [одномандатная] кампания у «Яблока». И я считаю, что всё было правильно, несмотря на то, что эта работа забрала у меня кучу ресурсов, нервов, времени и средств.

— Ты вкладывал в кампанию личные деньги?

— Кредитные. Около 80 тысяч. Штаб кормил, камеру и принадлежности для нее купил. И еще тысяч 70 сверху на энергетики [потратил] — столько я их пил, чтобы хоть как-то справляться.

— Насколько я знаю, новость о твоем отъезде уже просочилась в интернет… Что об этом думаешь?

— Наверное, стоит сначала рассказать, как она вообще просочилась. После выхода ролика про Шуваева телеграм-канал «Маликовъ» — один из так называемых сливных бачков ФСБ — написал: мол, Илья Романович покинул РФ еще задолго до выпуска этого видео. Все остальные каналы воздержались об этом писать, кроме подконтрольного власти «Блэтгорода». Но и этого хватило, чтобы пошел слушок — канал немаленький.

Не знаю, подпортило ли это картину или нет. Думаю, все разумные люди, посмотрев мой ролик, понимают: это билет в один конец, оставаться при таких раскладах никак нельзя. А выпустить этот ролик было одной из моих главных задач.

— Твои сторонники на тебя рассчитывали, а ты заранее знал, что их покинешь, — насколько это порядочно?

— Ну а чего они хотели бы? Чтобы я остался в России? Хорошо, мы бы немножко подняли отделение — но потом меня бы прикрыли. Ради чего? Зачем? Им меня не жалко?

— Я видела комментарии у тебя в телеграм-канале от белгородцев, которые переживали и были опечалены публикациями о твоем отъезде. Что бы ты им сказал?

— Я как раз записал видео с ответом на этот вопрос. Моими задачами было остаться в бюллетене на начало голосования и рассказать, кто такой Шуваев. Для меня это личное, он как командир отправлял белгородцев на верную смерть. Промолчать я никак не мог.

Опечаленным избирателям я бы сказал, что сделал всё, что мог, — у них был голос за мир. Ребят, вы результат увидели. А геройствовать я не хотел.

И даже если бы не выпускал это видео и не уехал бы из России, то в течение года–двух я всё равно бы оказался в местах лишения свободы. Дальнейшая независимая политика в России связана с таким риском, причем сроки там гигантские.

— Какие вообще перспективы видишь у «Яблока»?

— Во время выборов мне казалось очевидным: оппозиционной политике в России пришел конец. Мы проиграли последнюю битву в войне с властью в суде, когда «Яблоко» сняли. Но точно утверждать не могу. Думаю, мы увидим, какие репрессии продолжатся в отношении партии, — и тогда уже можно будет сложить один плюс один. Сам же предполагаю: «Яблоко» сделало очень больно государству, и оно этого просто так не простит.

— А что думаешь о перспективах Белгорода?

— Ничего хорошего. Зима будет тяжелой, а новый губернатор будет забивать на всех и вся, потому что понимает: он на хрен тут никому не сдался. Вылезти из такого провала в плане рейтингов, мне кажется, уже невозможно, так что строить из себя заботящегося человека он не будет. Для Шуваева мы — военный рубеж, а не регион со своими потребностями. А еще он тупой, как валенок. Что он может предложить нашей области, кроме как читать текстики дешевых спичрайтеров?

Я бы, конечно, хотел, чтобы моя кампания в Белгороде вылилась в небольшое оживление нашей региональной ячейки. Я могу рекомендовать вступать в партию, готовиться к следующим выборам — но надо понимать, что это связано с рисками.

Как только вы достигнете определенного успеха, который для местных силовиков станет неприемлемым, вас начнут прессовать. Дай бог, если это начнется хотя бы с административок, и вы успеете унести ноги. Хуже, если сразу будет какое-нибудь уголовное дело — а сейчас открыть его по условным нацистским и экстремистским символикам или каким-нибудь фейкам и дискредитации можно при желании буквально на любого. Надо было дожить до этих годов и нигде ничего не постить, не высказываться и вообще в интернете никак не отсвечивать, чтобы не было компромата.

Случится может всё что угодно: новая Дума собрана, дальнейшие планы — воевать до последнего калеки. Что будут делать с противниками всего этого — неизвестно. Может, их сразу всех по лагерям разошлют. Поживем — увидим.

— А какие перспективы видишь для России в целом, не говоря о политических?

— Не знаю, я не экономист и не врач, который копиум раздает.

— Есть ли какая-то надежда, что дальше будет лучше?

— Не думаю. Будет медленно нисходящее хуже, во всех вопросах.

— А что думаешь о выборе тех, кто не поддерживает происходящее и всё равно решает оставаться в России?

— Просто остаться или заниматься политикой?

— И политикой, и просто. Скажем, о тех, кто хочет оставаться честным учителем и хорошо учить детей, или честным врачом и хорошо лечить людей.

— Агитировать за эмиграцию я не буду — это еще более тяжелое решение, чем остаться. Но дальше мы будем возвращаться в Советский Союз, и стоит держать реальное мнение исключительно при себе, если хочется оставаться в России.

Даже если возьмем учителя — у него есть предмет «Разговоры о важном», и его надо как-то вести. В ближайшем будущем это всё еще, наверное, можно саботировать. Но никто не может утверждать, что мы не дойдем до уровня, когда и саботаж будут расценивать как правонарушение.

В общем, не знаю, ребят, смотрите, смотрите сами. Если считаете, что еще можно здесь что-то сделать, не лишаясь человеческого лица, — сил вам и защиты от мусорской руки.

— Как твой отъезд восприняло окружение?

— Перед отъездом я поговорил с ребятами, которые помогали вести кампанию. Они нормально приняли, высказали слова поддержки. Кроме одного паренька: ему, по-моему, 18 лет, у него первая кампания, и тут трагедия — кандидат уехал. Он на меня, скажем так, немного обиделся. Но думаю, это пройдет.

После отъезда мне написали немного сторонников, спрашивали, правда ли я уехал. Я отвечал «да» и объяснял, почему. Негативных реакций еще не было.

Друзья тоже отреагировали нормально: они всё понимают, сами хотят на лыжи вставать. Родители тяжело восприняли, но потом свыклись. Они поняли, что это серьезное решение, раз оно связано с риском уголовки.

— Каким был твой последний день в России?

— Великих ожиданий у меня не было. Предполагал, что буду сидеть и думать: «Блин, пипец, дожили. Приходится убегать, до последнего не хотел». К слову, когда я был маленьким, но уже умеющим думать, и видел по телевизору новости, что сколько-то политических эмигрантов куда-то бежало, я думал: «Господи, ужас какой. Что ж там такое происходит? Благо, у нас тут такого нет и никогда не будет». Как же я ошибался!

Так вот, последний день. Был поезд из Белгорода в Москву, в котором я половину поездки читал книгу, а другую половину всасывал слезы обратно в глаза. На вокзале меня встретила подруга и спросила, куда я хочу сходить. В Москве много важных объектов культурного наследия, которые в последний визит стоило бы, конечно, посетить. Но я выбрал сходить на Борисовское кладбище, на могилу Алексея Навального.

— И как тебе там?

— Не знаю, что тут сказать. Опустошение, печаль. Мысли о том, что всё это безвозвратно, что ушла целая эпоха и умерла последняя надежда. Что я стою на могиле человека, который привел меня в политику. Тяжело, одним словом. Невыносимо тяжело.

А еще я к тому времени уже, наверное, около трех суток не спал. Поэтому Россию я покидал лишь с одной мыслью: «Блин, как я хочу спать». Можно было бы, конечно, посмотреть в окно [самолета], помахать и погрустить, но у меня не было сил.

— Границу прошел без проблем?

— Звонили по мою душу, спрашивали, что делать. Видимо, сказали: «Пускай молодой ушпиливает отсюда, пока мы его не прикрыли». А я к тому времени был такой уставший, что мне уже было по барабану: печать поставят или мы сейчас на разговор пойдем. Всё проходило, как в тумане.

— Какие у тебя первые впечатления от Грузии?

— Для меня как человека, который побывал в четырех с половиной городах за всю жизнь, — конечно, круто, очень красиво. Грузия замечательна своей архитектурой. Еще и в Армении побывал, там горы — просто красота.

— Ощущаешь ли контраст: свобода, мир?

— Я всё равно еще в напряжении, не получается взять и расслабиться. Как будто не уехал или опасаюсь, что и тут может что-то начаться.

Здесь через вечер фейерверки, и меня от каждого дергает. Слышу какой-то гул — сразу думаю: беспилотник летит. Все прелести ПТСР я с собой из Белгорода привез. Причем ощущается даже острее, чем там. Наверное, дело в том, что я понимаю: здесь такого быть не может. А если слышу похожий звук — мне сразу страшно, потому что думаю: блин, Россия напала на Грузию.

А по поводу свободы в плане высказываний — это как посмотреть. Я [и в России] по большей части высказывался, как есть. Просто можно сделать это жестче, а можно — корректно. Но мое «корректно» уже было по тонкому льду.

Впрочем, у меня есть правозащитный проект для призывников, и я получил информацию, что ребят на границе Белгородской области принуждают к подписанию контракта. В России я об этом написать не мог, а сейчас сделаю пост.

— Какие у тебя дальнейшие планы?

— Точно собираюсь развивать правозащитный проект: ребятушек, которых хотят загнать на войну, надо как-то спасать. Что делать с ютуб-каналом — пока не знаю. Будем решать со штабом, потому что его ведение — трудо- и деньгозатратная история, а белгородцы не очень заинтересованы политикой. И если уж продолжать, нужно выходить по темам на всероссийский уровень. Точно в планах ролик о фальсификациях выборов.

— Почему несмотря на то, что ты уехал и не видишь особых перспектив в России, ты всё равно готов вкладывать в это силы и время?

— Я всё же политик, хоть и бежавший, роняя тапки. И нам нельзя забывать о тех прекрасных людях, которые остаются в России. Надо поддерживать с ними контакт и куда-то их пропихивать, хоть бы через региональное отделение «Яблока»: например, в те же избирательные комиссии или на выборы, чтобы они получали опыт.

— А ты вообще веришь в оппозиционную политику за рубежом? Можно ли позиционировать себя как российского политика, создавать партии, не находясь в России?

— На партию нужны большие деньги, и создавать ее стоит своевременно, а не как, например, господин [сопредседатель партии «Мирная Россия» Илья] Яшин. Это не в упрек ему, он волен делать всё, что захочет. Но мне кажется, это имеет смысл, когда власть в России уже дышит на ладан и сегодня-завтра распадется. Тогда нужно собирать инициативные группы из разных регионов, у которых остались связи с друзьями, знакомыми и родственниками, возвращаться с этим политическим капиталом и открывать местные ячейки.

Если Яшину удастся сохранить партию до такого момента — это замечательно. Но пока это не партия, а кружок по интересам. Впрочем, в таком кружке можно хотя бы тренировать его членов, как заниматься бюрократией, создавать какие-нибудь партийные школы, как в «Яблоке»: рассказывать, как быть членом УИК, наблюдателем.

И самое главное — людям на должностях надо платить. Если призывать людей по своей воле посвящать партии вечера вместо того, чтобы кинчик с супругой смотреть или на культурное мероприятие сходить, эта структура сама рассыпется.

— Сейчас из-за давления Россию покинули и другие «яблочники». Не стоит ли создать какое-нибудь «Яблоко-Европа»? 

— Это можно предложить Максиму Кацу. Я думаю, он будет приятно удивлен такому предложению.

— А сам будешь участвовать в оппозиционных зарубежных инициативах? 

— Если позовут — конечно. Важно рассказывать про Белгород и его тяжелое положение. Мысли на этот счет есть, но будет ли это интересно организациям, которые могли бы меня гипотетически пригласить?

— А если говорить о твоих личных планах, мечтах?

— Когда я был в Белгороде, видел их так: Грузия, правозащита, изучение немецкого с репетитором, переезд в Германию, поступление в какой-нибудь университет на юриспруденцию, хотя у меня противное послевкусие от этой работы после России. В идеале, я бы с удовольствием стал копом в какой-нибудь захолустной деревне, где ничего не происходит, и занимался бы каким-нибудь хобби: может, группу собрал бы и что-нибудь играл.

— Почему полицейским?

— Я с детства хотел. Мне очень нравились американские полицейские. Правозащита и правоохранение мне близки. [Хотел бы] предотвращать преступления, а не бить людей дубинкой. Но это прям совсем влажные фантазии, если бы всё пошло по сценарию.

А как только я приехал в Грузию, Германия сменилась на Польшу — немцы не очень довольны миграционной политикой, и я, скорее всего, в пролете. А быть копом в Польше уже не очень привлекает. Если выучу язык, смогу получить бесплатное образование — и передо мной откроется огромный выбор, кем стать. Возможно, преподавателем в университете или колледже — думал об этом, когда жил в России. Но до Польши еще минимум полгода, и пока об этом думать рано.

— Рассчитываешь когда-нибудь вернуться в Россию?

— Если режим кокнется в ближайшие 10 лет — то да. Если это будет позже… Возможно, я устроюсь лучше где-нибудь за границей. А может, я окончательно утрачу свой политический капитал, который по крупицам все эти пять лет собирал. И тогда уже на мое место придут более молодые и азартные люди.

А Белгород я люблю и буду любить. Это моя родина. Там у меня родные и близкие, друзья, знакомые. Когда откроется возможность, даже если я уже и не буду возвращаться насовсем, всё равно обязательно приеду в Белгород — посмотреть, как он там все эти годы поживал.

Автор: Ольга Светлова