«Девочка, что же ты наделала?»

Мама или папа, свобода или близкие: сотни эмигрантов из России столкнулись с невыносимым выбором. Ирина Кравцова рассказывает о тех, кто вынужден был его сделать

Этой весной у журналистки, уехавшей из России, внезапно умерла мама. Вернуться на похороны она не могла. Родные с помощью ритуальной компании передали дочери урну с прахом. Журналистка похоронила маму сама — на кладбище в одной из стран Балтии. Она назвала это «новым уровнем эмиграции».

Война и репрессии в России разделили семьи. Заставили людей выбирать между безопасностью и близостью. Кто-то оказался вынужден оставить пожилых, немощных родителей; кому-то пришлось разлучиться с маленькими детьми. Почти каждый считал принятое решение единственно возможным — и почти никто не смог перестать чувствовать себя виноватым. Спецкор «Новой-Европа» Ирина Кравцова рассказывает несколько таких историй.

1. Когда, уехав, теряешь детей: история Александра Савельева

Летом 2024 года дочь сказала Александру Савельеву: «Папа, ты меня бросил».

Савельев напомнил, что перед отъездом они всё обсудили. 52-летний айти-менеджер Александр уехал от дочери, полагая, что получил ее согласие. В сентябре 2022-го, когда в России объявили мобилизацию, Александр спросил 11-летнюю девочку, не будет ли она возражать, если он на время уедет, и та ответила, что не будет: «Лучше папа живой, чем в тюрьме или окопах».

Два года спустя, проведя их без отца, Кристина отвечала иначе: «Пап, ну ты же мой отец. Ты взрослый человек, а я маленькая девочка. Как я могла сказать тебе “нет”? Тогда я думала, что не против. А сейчас у меня ощущение, что ты просто меня бросил. Свалил в какую-то свою Францию».

Через полтора года после этого разговора Савельев вернулся в Москву, потому что понял: связь с дочерью, которую он рассчитывал сохранить на расстоянии, почти исчезла.

«Пап, война будет?»

Александр развелся с матерью Кристины, когда девочке было восемь, и снял квартиру в десяти минутах ходьбы от нее. Он делал всё, чтобы не стать «воскресным папой». По очереди с бывшей женой отводил дочь в школу. По вечерам приходил читать перед сном, по выходным они гуляли в «Музеоне», а зимой, когда из-за морозов не хотелось никуда идти, просто оставались дома и смотрели сериалы.

В конце 2021 года Кристина спросила: «Пап, война будет?» Александр ответил, что это кажется нерациональным и потому маловероятным. Мать заверила ее, что вторжения точно не будет.

— Когда оно всё же началось, мы с дочерью ходили шокированные, — вспоминает Александр. — А может быть, это просто мой шок ей передавался.

Они всегда разговаривали обо всём. «Одиннадцать лет кажется еще маленьким возрастом, но у меня было ощущение, что я разговариваю со взрослым ребенком — очень мудрым», — говорит Александр. Поэтому, когда началась мобилизация, он тоже решил говорить с дочерью прямо. Получив ее «разрешение», отец уехал сначала в Ригу, а весной 2023 года перебрался во Францию по гуманитарной визе.

Савельев был уверен, что расстояние можно победить технологиями. Он хотел созваниваться с дочерью каждый день в одно и то же время, но ей это казалось неудобным и непривычным. Ни она, ни старший сын Александра от первого брака (к 2022 году уже совершеннолетний) Антон не любили видеозвонки. «Пап, я на дух их не переношу. Просто пиши», — говорил сын.

Поначалу дочь всё же звонила, когда ей требовалась помощь. Александр мог стоять на рынке в Риге, выбирать продукты — и в этот момент разбираться с учителем физкультуры, который не отпускал детей с урока. Он писал классному руководителю, подключался из Франции к школьным собраниям и пытался ненадолго делать вид, что никуда не уезжал.

Вскоре после отъезда Александр прочитал роман «А дальше — море». Его героиню, лондонскую девочку примерно того же возраста, что его дочь, во время Второй мировой отправляют в Америку. Сначала она и родители пишут друг другу теплые письма, потом переписка становится формальной и наконец прекращается. Пока идет война, девочка взрослеет вдали от семьи.

Александр думал, что с ним этого не случится: теперь есть мессенджеры и видеосвязь. Но оказалось, дело не в скорости доставки писем.

— Нам удалось протянуть пять месяцев на том, что я ее отец, который просто временно куда-то уехал. А потом общение начало меняться, — говорит он. — Я понял, что постоянный физический, тактильный, визуальный контакт с ребенком критически важен. Без него связь пропадает.

В 2023 году Александр еще часто приезжал в Москву. Несколько месяцев он провел с детьми, остался на Рождество — праздник, который они с дочерью всегда отмечали вместе. В 2024-м он пытался обустроиться в новой стране, поэтому не приехал ни разу.

«Alexander, sois réaliste»

Через несколько месяцев Кристина почти перестала отвечать Савельеву. Она могла не брать трубку месяц или два, а если брала, спрашивала: «Ну, что там?» Александр слышал в этом другое: «Кто ты такой, чтобы мне звонить?»

Иногда она присылала ему песни — например, «День отца» группы «Щенки». Александр спрашивал: «Дочь, я тебя чем-то обидел?» «Ты всё правильно понял, — однажды наконец ответила девочка. — Ты меня обидел. Тем, что тебя здесь нет. Тем, что ты не со мной».

Александр объяснял отчуждение дочери по-разному: наконец «догнавшим» ее переживанием развода родителей, напряжением между бывшими супругами, переходным возрастом. Но ни одно объяснение не меняло главного: дочери был нужен отец рядом, а его рядом не было.

— Я себя физически очень плохо из-за этого чувствовал, — говорит Александр. Через несколько месяцев дочь снова начала иногда отвечать, но разговаривали они уже раз в две недели или раз в месяц.

В начале января 2025 года Александр приехал в Москву на праздники. Вскоре Кристину, возвращавшуюся с подругой из школы, сбила машина на пешеходном переходе. Она получила травму головы.

Александр перенес обратный вылет и всё время провел в больнице с ней и бывшей женой. Но после выписки снова должен был уехать.

— Во Францию я возвращался в состоянии полного аута, — говорит он. — Произошедшее с дочкой я воспринял как сигнал: надо возвращаться домой.

К тому времени прохладнее стали и отношения с сыном. Антон ничего не предъявлял отцу, но после долгих расспросов признался: было бы нормально хотя бы раз в месяц встречаться, ходить в кафе съесть мороженое или выпить пива. Для этого Александр должен был жить то в России, то во Франции — режим, несовместимый с его финансовыми возможностями, работой и самой идеей эмиграции.

Изначально Александр надеялся обустроиться во Франции, сделать детям визы и перевезти их.

— Я думал, что уеду в Европу, подготовлю там плацдарм, сделаю им всем тоже визы и всех их заберу, — объясняет он. — Они приедут, осмотрятся, когда-нибудь в будущем дочь поступит в Сорбонну, сын найдет здесь работу.

Визы Савельев в итоге действительно оформил, «но по ним просто никто не смог поехать, потому что на это не было денег». Даже выучив язык, Александр не нашел работу с доходом, который позволял бы снимать квартиру, часто летать в Россию и привозить детей. Его зарплаты хватало только на комнату и жизнь в одиночку. Весь 2025 год он, по собственным словам, провел в апатии:

— Когда я ходил во Франции на курсы французского, преподаватель мне говорил: «Alexander, sois réaliste» («Александр, будь реалистом». — Прим. ред.). Тебе тут светит либо работа в «Макдональдсе», либо садовником, либо продавцом.

Прошлой осенью Александр записал дочери видео о предстоящих школьных экзаменах: в тот период она стала хуже учиться, и он хотел настроить ее на рабочий лад. Волнуясь, что Кристина отнесется к его наставлениям без энтузиазма, он долго правил текст, даже на всякий случай попросил ChatGPT найти токсичные формулировки. Кристина сначала отказывалась смотреть ролик, а потом написала: «Пап, это очень токсично». «Спокойно, у меня есть пруф», — быстро нашелся отец и прислал ей ответ нейросети о том, что «токсичности не обнаружено». И всё же никакая выверенная формулировка не могла заменить обычного разговора на кухне.

К концу года Александр понял, что теряет обоих детей. 

Для человека в эмиграции, говорит он, особенно важно знать, что где-то есть тот, кто тебя ждет, — или, по крайней мере, однажды сможет к тебе приехать. У него это ощущение стремительно исчезало.

«Не могу присоединиться к общему празднику жизни»

В феврале 2026 года Александр вернулся в Россию и снова снял квартиру рядом с дочерью.

Он говорит, что за три года перестал ощущать Россию своим домом. Москва теперь кажется ему «большим восточным, отнюдь не европейским городом». Себя он называет человеком, потерявшим родину и оставшимся во внутренней эмиграции.

— Я не могу присоединиться к общему празднику жизни в Москве под названием «А что случилось?» — говорит Александр. — Все тут радуются, ходят на какие-то встречи. А я внутренне не могу себе позволить участвовать в этом веселье. И вообще не хочу ассоциировать себя с этим всем. Но огромный плюс в том, что здесь я могу общаться с детьми. Мы встречаемся, что-то делаем вместе. Уровень внутреннего разрыва уменьшился.

Прежняя близость с дочерью, впрочем, не вернулась. Иногда Кристина говорит, что ничего не помнит о жизни до десяти лет. Потом признается, что помнит, — просто не хочет, чтобы отец ссылался на то время, когда они были близки.

Дочь заходит к нему примерно раз в неделю. Иногда пишет: «Пап, мне не хватает на то-то — кинь денег». Александр по-прежнему боится, что слишком многое ей недодал, и хочет это компенсировать. Но Кристине уже не одиннадцать. Она подросток и не хочет гулять с родителями там, где ее могут увидеть одноклассники.

2. Когда приходится выбирать между папой и мамой: история Дениса Якорева

В конце сентября 2022 года Ольга Якорева убиралась дома, когда ей позвонил из Грузии бывший муж Дмитрий.

Он пытался получить гуманитарную визу в Германию. Нужно было срочно сообщить, кто уедет вместе с ним. Дмитрий хотел забрать их одиннадцатилетнего сына Дениса.

— У тебя есть два часа решить, отпускаешь ли ты его, — сказал он.

Ольга замолчала. Через несколько минут стала кричать в трубку: «Конечно, нет! Я никуда его не отпущу. Это какой-то бред». Дмитрий предложил не отвечать сразу и пообещал перезвонить через два часа.

— Мне хотелось вывезти сына, — объясняет он теперь. — Спасти от надвигающейся черноты — от школьной пропаганды. Дать ему жизнь с большим количеством перспектив.

Сев на диван, Ольга смотрела в одну точку. Всё ее «материнское нутро», вспоминает она, не позволяло даже представить жизнь без ребенка. Постепенно Ольга убедила себя: нельзя решать только из страха, что она не сможет жить без сына. Потом она позвонила матери и подруге. Обе поддержали ее.

— Я подумала, что здесь нет места эгоизму, — говорит она. — Мой материнский долг — поставить интересы сына выше своих.

Оставалось спросить Дениса. Ольга не стала объяснять ему политическую ситуацию и возможные последствия. Просто спросила, с кем он хочет жить: с мамой или с папой.

«Мамочка, я тебя очень люблю, — ответил Денис. — Но мне кажется, я сейчас должен быть с папой. Я очень за него переживаю. Как же он будет там один?»

Сейчас Денису пятнадцать. Тот разговор он помнит плохо, по детским меркам он был «очень давно».

— Окончательное решение принимал я, — говорит юноша. — Но тогда не мог осознать, что очень долго не увижу маму. Я вообще не понимал важности этого решения.

Что именно он выбрал, Денис понял только через несколько лет.

«Рыцарь в сияющих доспехах»

Ольга и Дмитрий познакомились в Петербурге в 2007 году. Через два года у них родился Денис. Когда мальчику исполнилось шесть, родители разъехались, но сохранили дружеские отношения. Они жили в соседних районах, и Денис половину недели проводил у матери, половину — у отца.

Дмитрий почти двадцать лет служил пожарным. После пожара в кемеровском торговом центре «Зимняя вишня» он публично критиковал реформы МЧС (за этого его понизили на службе), а позже стал муниципальным депутатом. О бывшем муже Ольга с уважением говорит: «Он всегда был и остается рыцарем в сияющих доспехах — без страха и упрека».

После начала полномасштабной войны Якорев выходил на антивоенные митинги, а в сентябре 2022 года вместе с другими петербургскими депутатами подписал обращение с призывом обвинить Владимира Путина в государственной измене. Через две недели объявили мобилизацию. Дмитрий жил в служебной квартире, руководство знало его расписание и данные военного билета. До мобилизации Дмитрий думал, что в худшем случае ему придется сесть в тюрьму. Теперь он понимал, что его могут не только посадить, но и отправить на войну.

Он задумался об отъезде, но уехать означало оставить всю прежнюю жизнь: «Моего ребенка, моих родителей, мою любимую работу». Якорев решил посоветоваться с сыном.

— Мне, скорее всего, надо уехать.

— А какие еще есть варианты?

— Если останусь, наверное, сяду в тюрьму.

— Тогда уезжай.

— Мы можем очень долго не увидеться.

— Ничего страшного. Уезжай.

После этого Дмитрий еще раз вышел на митинг против мобилизации. По дороге домой остановился на Марсовом поле, купил билет до Владикавказа и оттуда «отправился в пешее путешествие в Грузию». Вскоре он позвонил Ольге с вопросом о сыне.

«Я просто поняла, что больше не мать»

Когда всё решили, Дмитрий стал ждать Дениса в Тбилиси. Мальчик должен был уехать в конце ноября.

Незадолго до этого Дмитрий женился на Татьяне. С бывшей женой он познакомил ее еще в начале отношений; женщины хорошо поладили. Последние дни перед отъездом Дениса Татьяна провела у Ольги.

Они вместе собирали вещи. Мать хотела положить сыну с собой самое необходимое — и одного чемодана для этого явно оказалось недостаточно. В итоге мать и мачеха прыгали на чемодане, пытаясь утрамбовать вещи и застегнуть молнию. «Это даже в какой-то мере было весело», — вспоминает Ольга.

При этом сами сборы она сравнивает с подготовкой к похоронам. Перед событием, которое невозможно вынести, говорит Ольга, психика отключается: ты складываешь одежду, проверяешь документы — «и стараешься ничего не чувствовать».

В Германии Дениса, Дмитрия и Татьяну поселили в лагере для беженцев. Следующие полгода они втроем жили в маленьком немецком городе и спали на раскладушках в одной комнате. Никто не знал по-немецки ни слова. Временная школа, куда отдали Дениса, ему тоже мало помогала.

— Потому что обучение немецкой грамматике проходило на немецком же языке, который я совершенно не понимал, — говорит подросток.

Денис поначалу переносил разлуку сравнительно легко: «Я скучал, но не так сильно, как через два-три года. Отчасти потому, что не понимал, что эта разлука — долгосрочная».

Для Ольги же эти два года стали «самой черной порой» жизни.

— Я просто поняла, что я больше не мать в полноценном смысле слова, — говорит она.

Одиннадцать лет жизнь Ольги была выстроена вокруг материнства. Она работала клиническим психологом, встречалась с друзьями и занималась своими делами, но основой для нее был общий быт с сыном.

— Моя жизнь шла по одному сценарию — и должна была идти дальше, потому что никто не думал, что начнется война. А потом эта роль резко ушла. Я больше не собираю его в школу. Могу дотянуться до ребенка только посредством телефона.

Сначала Ольга звонила сыну ежедневно. Почти каждый разговор заканчивался ее слезами. Потом она решила, что делает хуже им обоим: «Я позвоню, буду смотреть на него, молчать и плакать. Зачем?» — и перестала звонить. Иногда они не разговаривали неделями. Тогда Дмитрий и Денис сами устраивали «контрольный звонок», чтобы узнать, всё ли с ней в порядке.

У Ольги начался тяжелый депрессивный эпизод. Она почти ни с кем не общалась и с трудом справлялась с обычными делами, но продолжала принимать пациентов. Час ехала до клиники и весь этот час плакала: «[Чувствовала, что] слезы просто бегут и мне их не остановить». Сначала пыталась спасаться работой, а по вечерам — алкоголем, но от него становилось еще хуже. Потом начала принимать антидепрессанты, пошла к психотерапевту и начала осторожно перестраивать жизнь.

Дмитрий, в свою очередь, винил себя:

— Я прорыдал первые месяцы, что я — источник этих проблем. Что если бы я не выебывался, то все бы жили дома и никому не пришлось бы страдать.

Ольга тоже столкнулась с чувством вины, но по другому поводу: она не была уверена, что поступила правильно. Однажды подруга сказала ей: «Ну, что ты так переживаешь? Ты же сама решила отдать своего ребенка». Неожиданно для нее самой, когда другой человек вслух озвучил то, в чём она сама себя винила, Ольга возмутилась:

— Она размыла ответственность и перегрузила на меня вину людей, которые развязали войну и создали ситуацию, где хорошего решения для семьи не существовало.

Через некоторое время к ней на прием пришел подросток чуть старше Дениса. Ольге казалось, что она видит в нём сына: такой же замкнутый, тонко чувствующий. Она понимала, что переносит на пациента материнские чувства, но смогла ему помочь. Общение с ним помогло и ей самой.

«Просто чужой»

Денис тем временем учился жить без матери и привыкал к Германии. Через полтора года семья переехала из лагеря в съемную квартиру, а мальчик поступил в обычную немецкую школу.

— Я был социально изолирован на протяжении долгого времени, — рассказывает он. — В одной из школ меня травили немцы из-за того, что я мигрант.

Денис долго плохо говорил по-немецки. Перелом произошел, когда в школе начались групповые задания: он стал общаться с одноклассниками и постепенно подружился с несколькими из них.

— Сейчас я интегрирован в мой класс и спокойно могу общаться с любым человеком. Это заняло у меня ни много ни мало два с половиной года, — говорит подросток. — Но интегрироваться в общество гораздо сложнее.

В Германии Денис по-прежнему чувствует себя одиноко. «Я не ощущаю себя частью немецкого общества. Ну, я чужой просто. Просто чужой».

С мамой они первые два года не виделись вообще. Только летом 2024 года Денис впервые приехал в Петербург: Семья к тому времени закончила оформление ВНЖ в Германии и смогла купить ему билет.

Для Ольги эта встреча стала переломной. Она снова могла обнять сына, поцеловать и убедиться: они способны видеться. Материнство перестало казаться потерянной частью жизни.

— Я встала на рельсы мамы, которая по обстоятельствам не живет с ребенком. Но это больше не делало мою жизнь невыносимой, — говорит Ольга.

Денис провел с матерью месяц. Они гуляли, занимались спортом и много разговаривали — особенно о вещах, которые Денис не мог обсуждать с другими. Он ценил, что мать-психолог может помочь ему разобраться в себе. Но окончательно осознать, что с ним произошло, Денис смог только во время следующей поездки в Россию — летом 2025 года.

— Я понял, насколько отвратительна моя ситуация, — говорит он. — Я разделен с семьей, не могу видеть близких и друзей, когда захочу. Это серьезно по мне ударило.

Выбор, который в одиннадцать лет казался простым, теперь выглядел иначе. Денис начал остро скучать по матери, друзьям, Петербургу и всей прежней жизни: «Ностальгия, но неприятная. Я осознал, что ситуация — абсолютный пиздец, как по мне».

Однажды они с Ольгой заговорили о войне, жизни в России и трудностях близких. Денис впервые расплакался навзрыд — от грусти и злости, которые долго не мог назвать.

Дмитрий тем временем заново строил жизнь в Германии. Он прошел интеграционные курсы, выучил немецкий до уровня B2 и устроился на завод: «Вот уже четыре месяца я — счастливый пролетарий. Я полирую пластины, круглые шайбы».

Вернуться в профессиональную пожарную службу не позволил возраст, но от первой профессии он не отказался. В Германии многие пожарные части работают на добровольной основе, и, несмотря на свой 20-летний опыт работы в России, Дмитрий начал обучение с нуля. С прошлого года он полноценный член команды и в свободное от работы время выезжает тушить пожары.

Продолжил он и общественную работу: основал в Германии антивоенную некоммерческую организацию. Ее участники пишут политзаключенным и пытаются объяснить немцам, что Путин — не Россия.

«Совсем сепарированный»

Сейчас Денису пятнадцать. Он перешел в восьмой класс и ездит в школу в соседнюю деревню на автобусе.

Он свободно общается с одноклассниками, но Германию своей страной не чувствует. В 2025 году Денис даже всерьез хотел вернуться в Россию. Но потом решил рассуждать не только эмоционально и сначала получить образование в Германии.

Во время последней поездки в Петербург Денис увидел, как изменилась страна: проблемы с бензином, рост цен, дроны над головой. Друзья рассказали ему о школьных занятиях, где их теперь учат обращаться с оружием и оказывать первую помощь в боевых условиях.

Денис присылает мне выдержку из учебника истории для восьмого класса, одним из авторов которого указан Владимир Мединский: «Серьезной угрозой миру стал взрывной рост неонацизма на Украине, в Прибалтике и ряде других стран Восточной и Западной Европы. ЕС стремительно превращается в Четвертый рейх».

Теперь, несмотря на чувство чужеродности в Германии, возвращаться он не хочет. Через четыре года после разговора с родителями Денис считает решение одиннадцатилетнего себя правильным:

— Единственное и правильное — даже несмотря на разлуку. В России у молодого человека очень туманное будущее и большие перспективы сломать себе жизнь. Здесь больше шансов на спокойную и достойную жизнь.

С Ольгой мы разговариваем на следующий день после того, как она снова проводила сына в Германию. «В этот раз ко мне приехал уже почти юноша. Совсем сепарированный», — говорит она.

Вероятно, это была последняя поездка Дениса в Россию на ближайшие годы. Скоро ему исполнится шестнадцать, и Ольга боится, что из-за воинского учета возвращаться станет небезопасно. Теперь они будут встречаться в других странах, а бабушки и дедушки могут больше не увидеть внука в России.

— Они очень расстраиваются. Но наша задача — ко всему приспосабливаться и продолжать жить, — говорит Ольга и замолкает.

А потом добавляет:

— Я до сих пор рассказываю — и хочется плакать. Оно всё живое. Но два года назад я не смогла бы даже произнести это всё вслух. Мы проделали колоссальный путь.

В 2022 году Ольга спрашивала себя: «Какая мать отдаст ребенка?» Больше она себя не винит. Она благодарна Дмитрию, который настоял на отъезде Дениса, и себе — за то, что сумела отпустить.

Ольга научилась даже радоваться тому, что сын не рядом: он не живет в действительности, где, по ее словам, слишком много жестокости, несправедливости и неприятия другого. Она хочет, чтобы Денис мог свободно передвигаться, говорить то, что думает, и любить того, кого захочет: «Мальчиков, девочек, кого угодно». Чтобы чувствовал себя защищенным и знал, что рядом будут люди, которые его поддержат. «Чтобы он жил и радовался жизни, а не выживал».

3. Когда вынужден выбирать между мамой и детьми: история семьи Лученко

На вопрос о самочувствии мама журналистки Ксении Лученко всегда отвечает одинаково: «Всё нормально», «всё хорошо», «всё в порядке».

Ксения с 2022 года живет в Германии, ее 82-летняя мать — одна в Москве. По телефону она почти ничего не рассказывает о себе, чтобы не беспокоить дочь.

Раз в год они встречаются в Черногории. Ксения покупает матери дорогой билет с пересадками. Раньше та летала с подругами, теперь собирается впервые добираться одна и уверяет, что справится.

— Но пожилой человек на рейсе с пересадками… — говорит Ксения. — И главное: я же ее не вижу. Я не знаю, в каком она состоянии прямо сейчас.

Плана на случай, если мать однажды не сможет встать с постели, у Ксении нет.

«Я оказалась в поколенческом сэндвиче»

До войны Ксения Лученко преподавала журналистику: заведовала кафедрой медиакоммуникаций в РАНХиГС, писала в независимые СМИ статьи об РПЦ, была деканом в Шанинке и работала в проекте по медиаграмотности, который Еврокомиссия проводила через Гёте-Институт. Осенью 2021 года давление на независимое образование резко усилилось: ректора Шанинки Сергея Зуева арестовали, коллег вызывали на допросы, друзей Ксении объявляли «иностранными агентами».

— Психологически мы уже чувствовали себя запертыми в России, — вспоминает она. — Было ощущение, что за нами следят и что мы не в безопасности.

Об отъезде говорили, но ни у кого не было сил превратить эти разговоры в план.

После начала полномасштабной войны старший сын Ксении, студент второго курса, хотел выйти на протесты. Обычно они почти не ссорились, но тогда Ксения стояла в дверях, кричала и не выпускала его на улицу.

«Почему у тебя двойные стандарты? — возмущался сын. — Почему ты всю жизнь это делала, а мне теперь запрещаешь?»

3 марта 2022 года Ксения отправила его в Белград — «просто в никуда». Она не знала, когда увидит сына снова и увидит ли вообще. Перед отъездом она сказала ему:

— Я не хочу, чтобы ты замолкал и становился худшей версией себя. Если ты останешься в России, ты будешь худшей версией себя. Или сядешь в тюрьму.

Вскоре прокуратура Москвы решила, что программа Liberal Arts в РАНХиГС направлена на «разрушение традиционных ценностей». На допросах по делу Шанинки коллег стали спрашивать о Ксении, хотя к проекту, из-за которого арестовали Зуева, она никакого отношения не имела. Адвокат предупредил: «Мне кажется, у тебя есть три недели. Закончи все дела и выезжай».

Гёте-Институт помог Ксении получить визу. Она уехала из России с младшим сыном и собакой. В Москве осталась ее 78-летняя мать.

— Я оказалась в поколенческом сэндвиче, — говорит Ксения. — У тебя еще не взрослые дети, за которых ты отвечаешь, и родитель, за которого ты тоже уже отвечаешь. Пока ты дома, кажется, что ты супермен: репетиторы, врачи. А в этой ситуации понимаешь, что уже ни за кого не отвечаешь, потому что за себя-то нормально ответить не можешь.

«Надо было раньше»

Ксения формулирует решение, которое ей пришлось принять, не пытаясь сгладить углы:

— У меня был выбор между детьми и мамой. Либо ты жертвуешь детьми, либо мамой. Я сделала выбор в пользу детей.

Она могла бы замолчать и остаться ради матери. Но тогда в России оставались бы и сыновья под угрозой мобилизации — и тоже вынужденные молчать. Старший, уверена Ксения, точно не смог бы сидеть сложа руки: его путь вел бы либо в армию, либо в тюрьму.

Мать Ксении сама уговаривала их уехать. «Только уезжайте, уезжайте», — повторяла она. Теперь, когда они разговаривают, мать говорит: «Тут всё это происходит, а у меня только одна мысль: слава Богу, что вы далеко. Слава Богу, что вы не здесь».

Она много лет слушала «Эхо Москвы», читала «Новую газету» — и мечтала, чтобы дочь покинула Россию. Ксения же любила страну, много по ней ездила, росла в деревне и никогда всерьез не представляла себе жизнь в другом месте.

После отъезда мать не удержалась от слов: «Я тебе всю жизнь говорила — надо было раньше».

Перевезти мать в Германию Ксения не может. Для легального статуса нужно доказать, что дочь способна полностью ее содержать, а также оплачивать медицинскую страховку для пожилого человека — несколько тысяч евро в месяц. Доход Ксении, у которой остается несовершеннолетний ребенок, этим требованиям не соответствует.

Можно было бы вывезти мать в относительно менее дорогие Ереван или Турцию, но тогда кто-то должен был бы жить с ней постоянно. Ксения не может: в марте 2026 года суд в Москве заочно приговорил ее к восьми годам колонии по делу о «военных фейках». Так что теперь даже поездки в некоторые страны за пределами Евросоюза для нее небезопасны.

Есть и другое: мать по-прежнему активна, у нее своя жизнь, и она не согласилась бы просто сидеть в незнакомом месте. «Она же не чемодан», — говорит Ксения.

В России у матери нет других детей и близких родственников. Есть друзья и дети ее подруг, которые придут, если Ксения «будет громко кричать SOS». Но обсудить заранее, кому звонить и что делать в экстренной ситуации, почти невозможно. Мать кивает, говорит «да-да-да», а потом поступает по-своему и, в целом, отказывается это обсуждать.

Расстояние отдалило их друг от друга. Телефонные разговоры стали сложнее: либо Ксения «пытает» мать вопросами и та сердится, либо мать жалеет дочь и причитает о том, как тяжело ей и детям за границей.

«Это было дорогое решение»

— Я виновата перед мамой, хотя, к счастью, она так не считает, — говорит Ксения. — Иногда я думаю: если бы она на меня нападала, может быть, мне было бы легче.

Она понимает, что оказалась в обстоятельствах, где хорошего решения не существовало. Но неизбежность выбора не избавляет ее от чувства вины: «Я буду до конца своих дней знать, что со мной мой грех. Это было дорогое решение. Тут нет пространства для самооправдания».

Больше всего Ксению пугает перспектива, что мать будет стареть и умирать одна, а дочь не сможет быть рядом, заботиться о ней, проводить ее. Среди знакомых Лученко уже есть люди, которые потеряли родителей в России и не смогли приехать даже на их похороны: «Я видела, в каком состоянии были эти люди…»

Ксения старается не думать об этом каждый день: так, говорит она, можно сойти с ума.

Но дело не только в будущем. Исчезла и простая совместная жизнь, которая раньше не требовала сложного планирования, виз и дорогих билетов: возможность поехать на дачу, сходить на выставку, увидеть детей и внуков не на экране телефона.

— Не могу сказать, что я проводила с мамой очень много времени, — говорит Ксения. — Просто это было естественное течение жизни. А теперь его нет.

4. Когда отец тебя больше не узнает: история семьи Егоровых

Иногда отец Алины Егоровой не берет трубку. В другие дни отвечает — и говорит так, словно ничего не изменилось: шутит, вспоминает имена ее учеников и истории, которые она рассказывала несколько дней назад.

«Доченька, у меня всё хорошо. Почему ты волнуешься? Я так рад, что ты в безопасности», — говорит он.

Алина живет в Ереване, ее отец — один в Екатеринбурге. У него быстро прогрессирует деменция.

Несколько раз Алина предлагала вернуться: «Пап, давай я приеду? Может быть, пронесет. Я так больше не могу».

Он каждый раз отвечал: «Хуже, чем жить без тебя, для меня только жить, зная, что ты в тюрьме. Не возвращайся — из любви ко мне».

«Их надо убивать»

До осени 2023 года Алина жила в Екатеринбурге и преподавала химию в школе, где когда-то училась сама.

В сентябре был урок как урок: восьмиклассники решали задачи, выходили к доске. В какой-то момент мальчик с первой парты начал с воодушевлением рассказывать соседу, как его отец «на СВО убивает нациков».

Алина попросила остановиться:

— Ты говоришь об убийстве людей. Откуда столько восторга? Там гибнут такие же люди, как я, как ты, как твой сосед по парте.

«Они не такие же, как мы, — ответил ученик. — Они фашики, они мрази. Их надо убивать».

За полтора года войны Алина слышала много подобного от взрослых — коллег и знакомых. Но слова ребенка ее потрясли. Она знала о случаях, когда школьники доносили на учителей за антивоенные высказывания, и всё же не удержалась: сказала классу, что война — это страшно и ее не должно быть.

Вечером Алина вернулась домой с уверенностью, что «вообще ничего опасного не сказала».

Через два дня директор вызвала ее к себе в кабинет. Мать того самого ученика пришла в школу в ярости и потребовала объяснить, почему там работает «такой маргинал». По ее словам, учительница внушала сыну «античеловечные ценности».

Алина была в школе на хорошем счету, а директор помнила ее ребенком. Она выслушала учительницу, грустно посмотрела и спросила: «Девочка, что же ты наделала?»

До этого они разговаривали наедине в том же кабинете только однажды — много лет назад.

Тогда одноклассник смеялся над порванным рюкзаком Алины и называл ее нищей. Она ударила его сменкой и случайно выбила молочный зуб. Директор спросила, почему девочка не зашьет рюкзак.

— Я не умею.

— Попроси маму научить.

— У меня нет мамы. Мы с папой живем вдвоем.

Мама Алины умерла, когда девочке было пять. Директор достала из шкафа нитку с иголкой, взяла ее рюкзак, показала, как зашивать вещь, и сказала приходить в любое время, если понадобится помощь.

Теперь она объяснила: лучшее, что может сделать для Алины, — позволить ей уволиться по собственному желанию. Иначе мать ученика обещала «натравить на школу Путина и ФСБ».

На следующий день Алина написала заявление.

«Доченька, уезжай»

Через неделю к Алине домой пришел полицейский: расспросил, как она живет и где собирается работать, и велел прийти в участок. Там другой сотрудник задавал вопросы о войне и Украине, вспоминал акции в поддержку Алексея Навального, на которые Алина когда-то выходила. Оказалось, мать ученика пожаловалась на нее не только директору, но и в полицию.

Алину отпустили. Но через несколько дней полицейские стали расспрашивать о ней соседей. Об этом девушке рассказал отец за ужином. Потом сказал: «Доченька, уезжай отсюда. Хотя бы на время».

— Как я тебя оставлю? Куда поеду — без денег и работы? — не понимала Алина.

Отец отдал ей все свои накопления — 300 тысяч рублей, договорился со своей сестрой, которая давно жила в Ереване, и отправил дочь к ней.

Ему было шестьдесят три. Он работал на Уральском машиностроительном заводе и был здоров. Алина не сомневалась, что отец справится с домом, но боялась оставлять его одного — и оставаться без него.

— Он мой самый близкий. Мой единственный близкий человек, — говорит она, и у нее наворачиваются слезы.

Когда осенью 2023 года Егорова уезжала в Армению, они с отцом думали, что это ненадолго: полиция успокоится, и через несколько месяцев она вернется. Но еще через несколько месяцев Алину оштрафовали за «дискредитацию армии». В 2024 году, намереваясь вернуться домой, Алина посоветовалась с адвокатом. Тот объяснил: раз силовики уже обратили на нее внимание, возвращаться опасно. Тем более, что раньше она переводила деньги Фонду борьбы с коррупцией, а в России тогда как раз начали возбуждать уголовные дела против донаторов.

Девушка осталась в семье тети и с помощью родственников устроилась в ереванскую школу.

— На работе я собираюсь и держусь, — говорит Алина. — А когда возвращаюсь из школы, плачу по дороге. Думаю: что же я наделала? Что теперь делать? Мой дом. Папочка.

«Ты забыл, где твой дом?»

Летом 2024 года Алина заметила, что отец стал забывчивым. Раньше он помнил ее расписание, планы и встречи лучше нее: «Алина, сегодня в шесть у тебя собрание», «Доченька, не забудь поздравить Леночку с днем рождения». Теперь мог через пять минут забыть о том, что дочь только что ему рассказала.

Сначала она решила, что это усталость. А через несколько месяцев Алине позвонила соседка и рассказала, что вечером возле магазина недалеко от дома она встретила ее отца. Поздоровалась, зашла за продуктами, а через двадцать минут вышла и увидела его на том же месте — растерянного. Соседка у него спросила: «Сергей Петрович, кого-то ждешь?» — «Да нет». Соседка предложила идти домой вместе и дала ему один из пакетов. По дороге отец Алины вдруг свернул в другую сторону. «Мы же домой идем?» — «Да». — «Ты забыл, где твой дом?» — «Да».

Алина попросила подругу отвести отца к врачам. У него диагностировали быстро прогрессирующую деменцию.

Девушка винит в этом себя: ей кажется, что болезнь мог ускорить стресс из-за ее отъезда. Но вернуться и ухаживать за отцом она не может.

Отец по-прежнему живет один и отказывается уезжать из своей квартиры. Он вышел на пенсию и уверяет дочь, что справляется.

Алина попросила соседку заходить по вечерам и проверять, дома ли он: отец оставил ей запасные ключи. Девушка прочитала множество статей о деменции. Теперь ей постоянно страшно: что отец не выключит газ, потеряется на улице или однажды она ему позвонит, а он ее не узнает.

Они стараются созваниваться каждый день. Иногда отец не помнит, что делал вчера. Иногда помнит имена и фамилии учеников дочери и поддерживает ее так же, как раньше.

Именно эти ясные дни, говорит Алина, причиняют больше всего боли.

После смерти жены отец посвятил дочери всю жизнь. Если его звали выпить пива, он отвечал: «Не могу, мы с дочкой идем гулять».

— Причем это не означало, что у нас какие-то грандиозные планы: он просто вел меня в парк или на детскую площадку, — вспоминает Алина.

Теперь она думает, что оставила его одного именно тогда, когда стала ему нужнее всего.

Но отец продолжает превыше всего ставить ее безопасность — даже если на следующий день забудет, о чём они говорили. «Не возвращайся, — повторяет он. — Из любви ко мне».

5. Когда не можешь похоронить маму: история семьи Полозковых

Во сне Вера Полозкова иногда исподтишка снимает маму на телефон.

Та замечает камеру и возмущается: «Что ты делаешь?» Вера не может сказать ей правду: ты умерла, а у меня остались только фотографии. Поэтому отвечает только: «Представляешь, почти не осталось видео».

Она надеется, что, проснувшись, сможет показать запись старшему сыну. Алла Полозкова учила внука читать и играть в шахматы, играла с ним в футбол. Он по ней очень скучает. Но там, где Вера просыпается, мамы нет.

«Это всё хорошо, а работать ты кем собираешься?»

Утром 24 февраля 2022 года поэт Вера Полозкова публично написала всё, что думает о войне и людях, которые ее начали. Она давно открыто говорила о происходящем в России и понимала, что теперь счет до того, как ее арестуют, идет на дни.

Через полторы недели Вера с тремя маленькими детьми и двумя чемоданами улетела в Индию. Мать Веры в это время лежала в больнице после операции на сердце: ей установили стенты.

— Описать, какую тяжесть я испытывала, невозможно, — говорит Вера. — Мама сказала, что ей так гораздо спокойнее за нас.

Алле Полозковой в тот момент было 75 лет. Кроме проблем с сердцем, у нее был рак груди в ремиссии, и ей требовались регулярные обследования. Но не уехать Вера не могла.

Вера — поздний и единственный ребенок: Алла родила ее в 39 лет. До перестройки она работала инженером ЭВМ и создавала приборы для подводных лодок. Когда НИИ развалились, переучилась и бралась за любую работу, чтобы вырастить дочь.

В юности они часто спорили. Советскому инженеру было трудно понять, что поэзия может быть профессией. Алла уважала творчество дочери, но спрашивала: «Это всё хорошо, а работать ты кем собираешься? Куда ты будешь приходить к девяти утра?» Решение Веры уйти с журфака на пятом курсе сильно ее ранило.

— У меня не было ощущения, что мы когда-нибудь сможем разговаривать как любящие люди, — вспоминает Вера. — Мы были очень разными.

Все изменилось в 2015 году. У Аллы обнаружили рак груди, Вера родила ребенка и почувствовала, что оказалась в токсичном браке, из которого ей предстояло долго выбираться.

— С этого момента мы перестали спорить и просто бесконечно друг друга поддерживали, — рассказывает Полозкова. — Устраивали сюрпризы, путешествовали, разговаривали. Нам было даровано это время в мире друг с другом.

Алла была заядлой путешественницей, полвека каталась на горных лыжах и до семидесяти выбирала черные, самые сложные трассы. Играла в шахматы, позже зимовала с дочерью в Азии.

— Я абсолютно другой человек, хотя она пыталась меня в это посвятить, поставить меня на лыжи, — рассказывает Вера. — Зато я, как и она, обожала книги! Это вторая ее огромная страсть.

Огромная библиотека матери, говорит Вера, стала «стартовым капиталом» для будущей поэтессы.

«Царские манеры, ярко-розовый маникюр»

Мать и дочь одинаково переживали из-за того, во что превращается страна, которую обе любили. Но на предложения уехать Алла отвечала отказом: Москва была ее любимым городом, там наконец появилось собственное жилье, которое она обустроила для себя.

Летом 2022 года, пока Вера оформляла документы для жизни на Кипре, семья остановилась в Грузии. Алла прилетела на крестины внуков. В Тбилиси они пошли в салон красоты, сделали ей макияж и укладку, а потом отправились в храм. «Это был очень счастливый день», — вспоминает Вера.

Место, которое дочь выбрала для жизни, понравилось ее матери. «Если нужно что-нибудь продать, чтобы ты здесь осталась, я готова», — сказала она. «Бабуль, а что ты можешь продать? Себя? Тебя уже никто не купит». — «Ну слушай, антиквариат. Ты зря так думаешь». Позже, когда Вера улетела на гастроли, мать осталась с ее детьми.

В 2023 году после доноса председателя комитета Госдумы по культуре Елены Ямпольской Веру стали проверять по статье об оправдании терроризма. Последовавшие разбирательства привели к тому, что в феврале 2025 года поэта внесли в «перечень террористов и экстремистов» Росфинмониторинга. О возвращении в Россию теперь не могло быть и речи.

В том же 2023 году у Аллы Полозковой случился резкий рецидив рака: метастазы пошли в легкое. Она попала в больницу и быстро теряла силы. Легкие заполнялись жидкостью, которую приходилось постоянно откачивать. «Но даже тогда она не верила, что это конец», — говорит Вера.

Два года в эмиграции они созванивались ежедневно на час или полтора. Вера рассказывала матери обо всём, что происходило с ней и детьми. Это был главный момент дня. Они много смеялись, обсуждали, как внуки осваивают новый мир и каждый месяц становятся другими людьми. Алле было горько, что они растут без нее, но они продолжали планировать встречу.

В январе 2024 года Аллу перевели в хоспис. О ее реальном состоянии Вера узнавала от крестной, которая навещала мать. Сама Алла говорила с дочерью бодрым молодым голосом и даже хохотала — особенно после лекарств и процедур. Иногда Вера не знала, чему верить.

Однажды ей написала незнакомая девушка: «Извините, не вашей ли маме я только что имела честь проиграть партию в шахматы в центре паллиативной помощи?» 

Вера спросила, как та поняла, с кем играла. «Очень просто: царские манеры, ярко-розовый маникюр и очень острый язык».

Вера позвонила матери:

— Бабуль, у меня не совпадают показания. Тетя Таня говорит, ты уже договариваешься с праотцами, а из хосписа пишут, что ты ломаешь волонтеров в шахматы.

— О, это было очень легко, — ответила Алла. — Она просто не умеет играть. А недавно у меня была четырехчасовая партия с 86-летним профессором. Я уже чувствовала, что задыхаюсь, но, пока не сломала его, не ушла.

«Тут я узнаю свою маму», — говорит Вера.

«Я выкарабкаюсь, и будет очень неудобно перед людьми»

В последние недели связь стала мерцающей. Однажды мать перестала отвечать. Захлебываясь тревогой, Вера написала прощальное стихотворение.

Наутро Алла позвонила: вчера ей было плохо, сегодня лучше, она выспалась и провела «прекрасную» ночь. Вера призналась, что уже написала стихотворение.

«Ну-ка, ну-ка. Очень интересно», — сказала мать. Она прочитала текст, всхлипнула и удивилась, что дочь помнит по именам друзей ее молодости. Потом попросила: «Ты пока не вешай его, ладно? Не публикуй. А то я выкарабкаюсь, и будет очень неудобно перед людьми». До смерти Аллы оставалось около десяти дней.

За неделю до этого стало известно о гибели Алексея Навального в колонии. Вера написала прощальный текст. Мать сказала, что перечитала его несколько раз и редко когда одновременно так гордилась дочерью и так за нее боялась.

От химиотерапии Алла отказалась только утром 23 февраля.

— Стареющим людям очень плохо от химиотерапии, поэтому всегда соизмеряют, что быстрее убьет человека: раковая опухоль или химия — она в моменте очень крадет силы, — говорит Вера. — Так вот: от химиотерапии эта женщина отказалась только утром того дня, когда ее не стало.

Для Полозкова это очень точная деталь про маму: та до последнего рассчитывала выбраться.

«Нам ничего не нужно никому доказывать»

Вера говорила с мамой примерно за восемь часов до ее смерти. Вместе с сыном они дозвонились в хоспис. Алла сказала, что ей очень плохо. Вера знала от близких, что мать умирает, но всё еще думала, что у нее есть хотя бы несколько месяцев.

Алла понимала, что дочь не сможет приехать на похороны. Она заранее оставила записки и инструкции, распределила деньги на похороны и поминки. При этом продолжала говорить, что поправится и прилетит к семье, — ее нужно только немного «подлатать».

Накануне Вера, не выдержав, снова спрашивала ее: «Бабуль, давай изобретем какой-то способ, через какую-то другую границу, чтобы я приехала?»

«Тебе будет легче, если тебя возьмут в Грузии или Беларуси и будут допрашивать, пока я лежу в хосписе? — спросила мать. — Мы с тобой знаем, как друг к другу относимся. Нам ничего не нужно никому доказывать».

— Она знала, что я не прилечу, что у меня трое детей и мы рискуем слишком многим, — говорит Вера. — Мы всё решили, и она меня ни в чём не винила. Но стоять перед этим выбором я не пожелаю ни одному врагу.

Аллы Полозковой не стало 23 февраля 2024 года. Ей было 77 лет.

«Мы уже не увидимся в этих телах»

Сначала Вера почувствовала облегчение: мать больше не мучилась. Потом, говорит она, ее «разорвало на куски». Единственный ребенок женщины, которая многим пожертвовала ради нее, не смог попрощаться, похоронить мать и сказать на поминках, как сильно ее любит.

Похоронами занимались брат Аллы, ее друзья и крестная Веры — мамина подруга, с которой они были близки 46 лет. Четверо друзей Веры приехали «от нее» и показывали ей церемонию по видеосвязи. Они дали ей сказать несколько слов по видеосвязи на поминках.

Вера хотела услышать всё, что говорили о маме, обнять каждого и поблагодарить. Там был ее 84-летний дядя. «Я отдаю себе отчет, что мы уже не увидимся с ним в этих телах», — говорит она.

Квартира Аллы в Москве стоит закрытой и пустой. Всё осталось, как при ее жизни. Вера так и не перебрала фотографии, украшения, книги и картины.

Можно заказать перевозку вещей, но она медлит: в ней всё еще теплится надежда, что однажды она сможет приехать сама и «всё это обнять».

Смерть матери для нее остается «неотгореванной». Вера ведь не видела ее мертвой и не опускала в землю. Подсознание, говорит она, как будто не может поверить, что мамы больше нет: словно та просто исчезла туда, где нет связи.

Мама регулярно снится Вере — в разных возрастах. То они готовят детский праздник, то разбирают вещи, встречаются на вечеринке. Во сне Вера всегда знает, что мать умерла и после пробуждения ее снова не будет.

Однажды Алла приснилась старенькой: с бокалом в руке, с короткой седой стрижкой после лечения, в пиджаке — «очень щегольского вида». Вера обрадовалась и стала торопливо рассказывать новости: как меняются дети, какие «лютые» вокруг происходят события.

Потом она сказала:

— Ты оставила подробные инструкции — пароли от кабинетов, коды от телефонов, всё учла. Единственное, чего не объяснила: как мне жить без тебя? Как чтить твою память? За два года я так и не поняла.

Мама ответила: «Ну вот напиши такую для своих детей. Пошаговую инструкцию — что им делать, когда тебя не станет».

P. S.

Война заставила людей делать выбор, который сделать невозможно. Но даже когда они выбирают безопасность, любовь продолжает тянуть их назад — иногда ценой свободы.

Для некоторых разлука оказалась невыносимой. Они возвращались в Россию, чтобы увидеть родителей, помочь заболевшим детям или просто провести несколько дней с семьей. Некоторые из них после этого оказались еще дальше от своих близких: в тюрьме.

Анна Бажутова, уехавшая с семьей в Казахстан после того, как провела стрим о массовых убийствах мирных жителей в Буче, вернулась в Россию из-за болезни матери. Через несколько месяцев Бажутову задержали, а затем приговорили к пяти с половиной годам колонии по статье о военных «фейках».

Олег Третьяков после объявления мобилизации уехал в Казахстан, участвовал там в антивоенных акциях и привозил гуманитарную помощь в посольство Украины. Он вернулся в Россию, чтобы помочь заболевшей дочери. Третьякова приговорили к шести годам колонии из-за опубликованного еще в эмиграции видео.

Бывший программист «Яндекса» Сергей Ирин приехал в Нижний Новгород, чтобы увидеть мать и брата. Вскоре его задержали из-за перевода, который он сделал украинскому фонду в первые дни полномасштабной войны. Ирина приговорили к 15 годам лишения свободы.

Людмила Колесникова, жившая в Ирландии, приехала в аннексированный Крым к матери, больной раком. Мать умерла, и через несколько дней после похорон Колесникову задержали. Поводом для обвинения в государственной измене стал перевод 25 евро. Женщину приговорили к 17 годам колонии.

Подобных случаев как минимум десятки — и новые истории появляются в медиа практически каждую неделю.