«Как показать, что чувствует дерево, когда его срезают?»

Виктор Косаковский представил фильм «Священная древесная пыль», превращающий жизнь леса в фантастический блокбастер. «Новая-Европа» с ним поговорила

В Венеции вне конкурса показали новый фильм одного из самых значительных документалистов современности Виктора Косаковского «Священная древесная пыль» (англ. Holy Wood Dust) о лесе в итальянских Доломитах. Фильм снят с помощью сверхмощного микроскопа — и с его помощью автор показывает внутреннюю жизнь леса как блокбастер наподобие «Дюны» Дени Вильнева. Только вместо пустыни и песчаных червей у Косаковского задействованы деревья, пеньки и жуки-короеды.

— Виктор, в вашем фильме показаны как вековые деревья, одно из них отправляется украсить собой площадь Святого Петра в Ватикане, так и промышленные посадки деревьев для продажи на Рождество — их судьба куда прозаичнее. И всё это очень перекликается с людьми. Что есть вот обычный человек, которого могут отправить на «СВО», и есть люди, которые родились в заповеднике. И даже после разрушительного шторма они выглядят величественно. Думали ли вы о чем-то подобном, когда снимали картину?

— Да, даже больше. Сейчас я начинаю понимать, что есть люди, которые как деревья. В частности, у меня есть друзья в России, которые не могут убежать. В чем разница между человеком и деревом... человек или животное может убежать от проблемы, да? Как я, например. Я просто уехал. А есть люди, которые могут страдать, но у них нет возможности убежать, они корнями соединены с местом, где родились. Я общаюсь с некоторыми людьми, близкими, которые продолжают жить в России. После этого фильма я понял: они как дерево. Вот он как дерево, он прирос корнями, ему надо питаться этими соками. 

У деревьев — в этом их отличие от животных — другой способ интеллекта, они должны решить проблему, не убегая, да? То есть они как-то должны справиться с проблемой.

Я вообще хотел снять фильм без слов. Когда мы приходим в лес, какая первая реакция — не говорить, да? Ты слушаешь. Я помню, когда 15 лет назад искал место для съемок моего фильма «Антиподы», я летел не прямым рейсом до Иркутска, а взял билет на самолет до Красноярска, а из Красноярска почему-то отменили рейс. А потом кто-то мне предложил: «Ой, у нас тут есть оказия, вертолет летит, может быть, мы тебя возьмем». И меня взяли на борт.

Мы летели над Сибирью. И вдруг человек сказал: «Вы знаете, нам надо приземлиться». Я говорю: «Что случилось?» — «Да вот что-то случилось с мотором, я чувствую, нам надо проверить». Я говорю: «А как мы приземлимся? Только лес кругом». Он говорит: «Да вот, кажется, тут есть какая-то маленькая лысинка, я туда...» Вот мы присели. И он говорит: «Мне надо часа два, полтора-два часа». Я говорю: «Ну раз так, я пока осмотрюсь вокруг». И я смотрю — что-то необычное, я такого леса не видал никогда. То есть как будто это был другой лес. Я спросил его: «А как до ближайшей дороги отсюда или ближайшего населенного пункта?» Он говорит: «Ну, километров 350–400. Можно точно посмотреть, ну, наверное, где-то около 400». Я говорю: «Стоп, стоп, стоп. Это значит, здесь никто никогда не был? Ни один человек? То, что мы сейчас видим здесь... Если вы не почините свой, не отремонтируете свой вертолет, мы здесь останемся навсегда».

И я так подумал: «Господи Боже мой! Если я поставлю здесь камеру 4 раза в год — зимой, весной, летом и осенью — и просто сниму, что здесь происходит, у меня будет кино... Я поставлю IMAX-камеру, знаешь, вот настоящую камеру, чтобы деревья в кинозале были своего настоящего роста, как в лесу». Я стал говорить с IMAX об этом. И все сказали: «Wow, that's a film, that's a film!» Но потом оно по каким-то причинам не срослось.

— То есть этот фильм еще можно снять? Если политическая ситуация в России изменится?  

— В принципе, да. Но идея появилась именно там, в Сибири, что я могу показать людям то, чего они никогда не видели. Представляете, вы живете в Токио, или в Нью-Йорке, или в другом мегаполисе, у вас нет идеи, как звучит лес, как выглядит лес. А здесь такой лес, который никто никогда не трогал, никто никогда не вмешивался в его жизнь.  Представляете, вы живете в Токио, и вдруг появляется в кинотеатре IMAX афиша: «ЛЕС». С Dolby Atmos Sound, right? И деревья на экране такого же размера, как деревья в лесу!

Еще у меня в душе сидело одно воспоминание из детства. Я помню, как мы с мамой шли по улице... Теперь я понимаю, что мне было два года, потому что я точно знаю, я проверял, мой папа тогда лежал в больнице на Лиговке. Я помню, что мы подошли к больнице, и из ограды там торчал лист из куста, куст и лист. Я оторвал лист. И мама говорит: «Зачем ты это сделал?» Я говорю: «Смотри, какой красивый». 

Она говорит: «Возьми волосинку, вырви. Больно тебе?» Я говорю: «Да». Она говорит: «Кусту тоже больно». Это воспоминание до сих пор стоит во мне.

Потом, когда я стал изобретать линзы для другого фильма, у меня был тестовый день — киностудии дают тебе протестировать камеры на день, и я пришел, как-то стал пробовать линзы, думать, как соединить микроскоп с камерой. Я тогда жил в Берлине, уже была осень, листья падали. Я подобрал упавший лист и поднес его к камере через присоединенный микроскоп. Я надломил лист — и вдруг произошло чудо! Когда порежешь палец, то кровь начинает сворачиваться и заживляет эту рану — вот точно так же с виду мертвый лист стал заживлять эту рану. Это была революция. Я подумал: «Так, если... если лист чувствует беду, боль, пытается с этим справиться, что тогда думает дерево, если его отрезать? Что думает дерево?»

Я стал думать, как взять самый большой микроскоп, а он, в принципе, стоит на станине, не предназначен, чтобы его двигали, и перевезти его в лес? Как это сделать? Ведь микроскопы дают плоское, статичное изображение. На таком увеличении уже нельзя двигать камеру, любое движение создает искажение. А мне нужно было без искажения увидеть и показать, что чувствует дерево, когда его срезают?»

— Съемка древесного среза под музыку Адриана Беренгуэра выглядит  просто как сцена из «Дюны». 

— Да, это абсолютно невероятно. Но самое главное, даже ученые этого не видели. После вчерашнего просмотра они мне уже пишут: «Подожди, мы попробуем использовать твои технологии…» Что, в принципе, видят ученые, это не живое изображение, скорее что-то похожее на штрихкод, который только они могут расшифровать. А тут реальное изображение, где мы видим, что это, оказывается, не мертвый пень, оно живое! Оно растерялось, пытается что-то сделать... Из него появляются два странных росточка оттуда, они соединяются, друг к другу прикасаясь.

Дерево каждый день поднимает 500 литров воды. Как это происходит? Это закрытый мир для нас. А мы думаем, что мы здесь главные. Но мы не главные вовсе. Мы только решили, что главные. Убиваем друг друга миллионами, убиваем миллиард свиней в год, триллион рыб в год. Мы придумали это. Надо разрушить гору? Конечно, нам надо построить цементные коробки. Надо уничтожить лес? Конечно, ведь нам надо зарабатывать.

Мы делаем всё, что хотим, с окружающим миром. Поэтому я пытаюсь делать какие-то фильмы про эмпатию. Я понимаю, что я не остановлю эту войну. Потому что если люди решили не видеть, ничего их не изменит, ведь так?

Как сказал Леонардо да Винчи: «Есть люди, которые видят; есть люди, которые видят, если ты покажешь; есть люди, которые не видят, даже если ты покажешь». А я думаю, что есть еще один вид людей: есть люди, которые решили не видеть.

С нашим поколением уже, видимо, всё бесполезно, мы решили не видеть. Один из предыдущих фильмов — «Акварель» (англ. Aquarela) — я сделал радикальным — ни одного слова. Но в этот раз я решил: нет, надо, чтобы его посмотрели люди. Мне не хватает, чтобы фильм посмотрели на кинофестивале профессионалы и сказали: «Вау, объект! Вот это кино!» Конечно, я рад, что самые великие режиссеры мира пишут мне, не знаю, Куарон, или Пол Томас Андерсон: «Виктор, это гениальное кино», — конечно, я рад этому. Или лучшие в мире операторы пишут мне: «Как ты это сделал?» Конечно, я этому рад. Но этого недостаточно. С этим фильмом я решил: я сделаю фильм, который увидят люди.

— В нем есть надежда. Ботаник Стефано Манкузо и все остальные люди, которые помогают лесу возродиться. Мне кажется, очень важно, что ваш фильм показывают, что люди могут не только уничтожать, что они могут помогать. 

— Моему сыну 23 года, летом, в промежутке между учебой, я сказал ему: «Знаешь что, Святослав, надо поехать в Италию и помогать людям, которые восстанавливают лес. Потому что это займет еще два поколения. Еще 50 лет работы, чтобы пережить вот эту катастрофу: убрать все умершие деревья и восстановить этот лес». В принципе, то, что происходит в Доломитах, удивительно, и занимаются этим удивительные люди.

Когда я был молодой, у меня был друг. Он и сейчас у меня есть, я им очень горжусь, фотограф-анималист Сергей Иванов. Когда мы были детьми, мы ходили с ним в лес и снимали бабочек, одуванчики, лягушку. Но когда нам исполнилось 15 лет, нужно было решить, пойдем мы в девятый класс или станем лесниками. В Ленинграде тогда в Лисино была такая Лесотехническая академия, там готовили лесников. Я очень хорошо помню этот момент, что надо было ответить в школе: мы идем в девятый класс или мы уходим из девятого и идем в лесотехнический техникум. Мы с Сергеем стояли, стояли, и он сказал: «Я иду в лесотехническую академию». А я сказал: «А я иду во ВГИК. В кино».

Сергей выучился на лесника, но потом стал снимать, сейчас он прекрасный фотограф-анималист. А теперь вот и я снял фильм про лес. И, может быть, не в последний раз.

— В прошлом году Кирилл Серебренников был со своим фильмом в Каннах, и худрук Канн Тьерри Фремо представил его как европейского режиссера. Вы уже много лет живете в Европе. Ваш фильм об общечеловеческих проблемах и вопросах. Если бы в целях промоутирования фильма вам надо было представлять его, вы бы сказали, что это европейский фильм русского режиссера? Или фильм европейского режиссера? 

— Монокультура поначалу кажется красивой, а в конце концов оборачивается трагедией. Когда-то я снял фильм «Да здравствуют антиподы!». Это был ответ на ваш вопрос. Это был фильм про толерантность. Про то, что да, существуют люди с другой точкой зрения. Надо признать, что они существуют. Не надо их убивать, не надо их порабощать, не надо их угнетать, не надо их изгонять. Они существуют.

Вы знаете, самый парадокс... Молодые люди некоторые, которые были в оппозиции нынешнему режиму, да? Они пережили изгнание. Как-то случайно я встречал их в Европе, мы разговаривали. Я спросил: «Что вы будете делать вот с этими людьми? Если вы придете к власти. Что вы будете делать с этими людьми, которые сейчас у власти?» — «Мы их выгоним из страны». И я подумал: «Стоп». Это значит то же самое? Они выгнали нас из страны. А если мы придем к власти, то выгоним их из страны. Что-то тут не то, вам не кажется? Какая-то большая ошибка.

Если мы не поймем, что могут быть люди с другим мнением, и нам надо учиться жить вместе, не убивая друг друга, не сажая в тюрьму и не изгоняя из страны, может быть, тогда что-то произойдет.

А пока мы будем думать: «Мы придем к власти, а всех этих кагэбэшников мы выгоним! И коммунистов надо было выгнать раньше, и кагэбэшников надо...»

В моем фильме последняя строчка — это цитата из «Идиота»: «Я не понимаю, как можно быть несчастным, если ты видишь дерево». Вот это, по-моему, правда. Ведь то, что мы живы, — это чудо. На Земле — то, что известно на сегодняшний момент, — два триллиона галактик. Каждая галактика — от 100 до 200 миллиардов звезд. И пока известно, что только мы — живые. Мы могли не родиться, ни вы, ни я. Но чудо произошло, и мы родились. И вместо того, чтобы жить и любить этот мир, мы убиваем друг друга миллионами, придумываем концентрационные лагеря, идеологии, пытки, придумываем войны... Что это такое? Что за идиотизм? Вместо того чтобы сказать: «Спасибо, мир. Я живой!»