Виктория Кульша — единственная белорусская политзаключенная, которая за пять лет за решеткой была обвиняемой семь раз. Последнее обвинение ей предъявили 5 декабря, за неделю до выдворения из страны. Статья 410, часть вторая, — «действия, дезорганизующие работу исправительного учреждения, исполняющего наказание в виде лишения свободы, или арестного дома, совершенные лицом, осужденным за тяжкое или особо тяжкое преступление либо допустившим особо опасный рецидив», от трех до десяти лет. Ее предупредили: с тобой, Кульша, мы пойдем на максимум, на «десятку». Впрочем, к тому моменту она и без того уже не верила, что когда-нибудь выйдет на свободу.

«Я думала, на переднем сиденье труп»

Списки «помилованных» 13 декабря, судя по всему, составлялись буквально накануне большого выдворения. Именно поэтому Викторию 12 декабря вывезли из больницы и доставили в медсанчасть гомельской колонии. А на следующий день — «с вещами на выход». И с гипсом.

Виктория не верила в освобождение, но пока сидела в коридоре, ей неожиданно принесли деньги, которые находились на ее лицевом счете в колонии, и сказали расписаться в ведомости. Правда, деньги так и не отдали — унесли куда-то в кабинеты вместе с ведомостью. Но именно в тот момент Кульша подумала, что, может быть, все-таки произошло чудо, и ее выпустят.

— Когда меня вывели за ворота колонии, там стоял микроавтобус, а вокруг него — люди в балаклавах и камуфляже, — говорит Виктория. — Двери буса открылись, и я увидела на переднем сиденье лежащего лицом вниз человека. На голове у него был мешок, руки связаны за спиной. Он не шевелился. Я подумала, что это труп. Вокруг была суета, громкие голоса, а он не реагировал. Мне стало очень страшно, и я сказала конвоирам, что в микроавтобус не сяду. Теперь я была уверена, что меня везут убивать, а на сиденье тот, кого убили раньше. Но меня силой запихнули в этот микроавтобус и потребовали, чтобы я точно так же легла лицом вниз. Я объясняла, что не могу этого сделать, поскольку у меня гипс на шее. И тогда меня посадили на сиденье, надели на голову мешок и пристегнули наручниками. Чувство страха было невыносимым всё то время, пока нас везли. 

И только когда нас привезли в поле, где было несколько автобусов, и начали пересаживать, меня отпустило. Вокруг были люди. А кто неподвижно лежал на переднем сиденье, я так и не узнала. Потом спрашивала у политзаключенных в автобусе, но этот человек не отозвался.

Когда автобусы со 109 пассажирами-политзаключенными пересекли украинскую границу, конечной точкой стал военный госпиталь в Черниговской области. Их разместили в палатах, и Виктория сразу попросила медиков снять с нее гипс. Но украинские врачи отказались: не имея на руках результаты МРТ и КТ, они не могли взять на себя такую ответственность. И тогда Виктория попросила соседок по палате помочь ей. Разжившись на сестринском посту ножницами, все вместе по кусочку они смогли разрезать, разломать, раздолбать гипсовый корсет. Виктории просто не хотелось, чтобы ее видели в таком состоянии. Сейчас она лечится в Польше.

— Перелом позвонков — не результат избиения. Но это результат физического насилия в колонии. Других подробностей я пока рассказать не могу. Но если вы хотите знать, подвергалась ли я избиениям и физическому насилию на протяжении всех пяти с лишним лет за решеткой, — да, подвергалась. И не один раз. И не только я.

«Пять лет я провела на живодерне»

Из всех белорусских политзеков Кульша — самая «титулованная». Арест и первое уголовное дело не предвещали того ада, в котором она оказалась. Викторию задержали 4 ноября 2020 года. Еще ходили по воскресеньям минчане на марши, еще не тысячами исчислялись политзаключенные, еще не давали большие сроки. Самой распространенной статьей УК Беларуси была «народная» 342-я: «организация действий, грубо нарушающих общественный порядок», до трех лет лишения свободы.

Виктория была администратором телеграм-чата «Водители 97%». В то лето 2020 года всё было связано с этой цифрой: мем про Лукашенко «Саша 3%» свидетельствовал об уровне народной поддержки. Соответственно, белорусов, которые против, — 97%. Водительский чат был поначалу совершенно мирным: участники обменивались информацией и собирались для автопробегов. К слову, автопробеги были даже без национальной символики. Никаких плакатов и флагов в окнах машин, просто колонна тихо едет на «аварийке». А потом и этих водителей начали штрафовать, лишать прав, конфисковывать автомобили. И в чате начались откровенные высказывания, обмен ссылками на информацию в независимых медиа. А админы, которых было четверо, просто отказались от модерации, давая людям возможность высказываться.

Сначала Кульше предъявили обвинение по статье 361 («призывы к действиям, направленным на причинение вреда национальной безопасности Республики Беларусь»). Долго искали с телеграм-чате призывы, но к февралю 2021 года махнули рукой и закрыли дело в связи с отсутствием состава преступления. Но чтобы не выпускать Викторию из СИЗО (зря, что ли, несколько месяцев старались), быстро возбудили новое дело по той самой «народной» статье 342. Троих администраторов телеграм-чата — Викторию Кульшу, Анну Вишняк и Дениса Гутина — приговорили к двум с половиной годам лишения свободы. Четвертая — Татьяна Шкробот — активно сотрудничала со следствием и признала вину, так что по приговору отправилась на «домашнюю химию».

Что стало спусковым крючком, после которого Виктория оказалась в настоящем пекле, она до сих пор не может понять. Когда начались бесконечные добавления срока, этапы, карцеры, про Викторию стали сочинять легенды. Выходящие из женской колонии рассказывали, будто она говорила сотрудникам, что их будут вешать на фонарных столбах, а начальнику колонии и вовсе заявила: «Снимите погоны, иначе я их с вас сорву».

— Я ничего подобного никогда не говорила, — удивляется Виктория, когда я пересказываю всё, что услышала за время ее отсидки. — Кстати, ни одного протокола о нарушениях, в котором бы фигурировало неуважительное отношение, у меня и не было. Да, я говорила: «Снимите погоны, не позорьте честь офицера». Но никогда никому не угрожала. По той простой причине, что понимала: я нахожусь на их территории, здесь действуют их правила игры. Разумеется, я оставалась при своем мнении, тем не менее соблюдала эти правила. Но я не соглашалась на сотрудничество в любом виде. Возможно, именно это и стало причиной преследования.

Сотрудничество, которого требовали от Виктории, — это прежде всего признание вины и доносительство. Причем если в гомельской колонии, где она сидела первый год после приговора, речь шла о сотрудничестве на уровне администрации (то есть докладывать, что происходит в отряде), то в колонии для рецидивисток № 24 уровень притязаний силовиков изрядно повысился. Теперь от Кульши требовали сотрудничества уже не с какой-то там оперчастью колонии, а с КГБ и ГУБОПиКом, с подписанием бумаг и видеофиксацией согласия.

— Пять лет я провела на живодерне, — говорит Кульша. — Это выражение Полины Шарендо-Панасюк, с которой мы проходили одни и те же круги ада. Живодерня — удивительное точное определение. Причем в обмен на сотрудничество они не предлагали УДО или какие бы то ни было «плюшки», как это происходит обычно. Они формулировали просто: «Если ты хочешь в принципе когда-нибудь отсюда выйти, ты будешь делать то, что тебе говорят». Я не делала. Я не подписывала. И понимала, что вряд ли выйду живой. В последнем уголовном деле, которое возбудили за неделю до нашего выдворения из Беларуси, основой обвинения было мое нападение на сотрудника. Разумеется, я ни на кого не нападала. Я сказала, что даже в руки не возьму это постановление, не хочу прикасаться к этому бреду. Но поняла, что теперь им даже не нужно искать несуществующие нарушения вроде не застегнутой пуговицы. Они кичились беспределом. 

«Подельники» Кульши — Анна Вишняк и Денис Гутин — отсидели сроки и вышли. То есть причина того, что происходило с Викторией, была вовсе не в водительском чате и мирных автопробегах. Прошел примерно год после ее ареста — уже прошел суд, уже был этап в женскую колонию для «первоходок» в Гомеле, карантин и распределение в отряд. А потом как будто удар грома — и Кульша становится врагом номер один.

«Если бы я упала, то добивали бы ногами»

Две недели назад, когда я разговаривала с таким же выдворенным из Беларуси в декабре политзаключенным Алесем Беляцким, он сказал: «В колониях ничего не происходит без приказа, администрация никогда не начинает травить кого-нибудь просто так». Виктория Кульша подтверждает: только по приказу.

— Когда тебя привозят в колонию, ты, естественно, наблюдаешь за сотрудниками и видишь, что они ведут себя вполне корректно. Ты веришь, что так и будет дальше, что есть возможность спокойно отсидеть свой срок и выйти. Тем более срок не так велик — два с половиной года. А потом внезапно всё меняется: начинается открытая агрессия, угрозы, оскорбления. И ты понимаешь, что люди действуют по приказу. Дальше — новые уголовные дела, каждый год добавление срока, бесконечные ШИЗО. Я до сих пор не могу понять, что произошло. Либо они узнали что-то, о чем я сама не догадываюсь, либо придумали себе какую-то легенду и сами в нее поверили.

Свой первый срок в два с половиной года Виктория получила 4 июня 2021 года. А через год ее уже судили по статье 411 — злостное неповиновение требованиям администрации исправительного учреждения, — после чего отправили в колонию № 24 для рецидивисток. Статья 411 может применяться бесконечно. К Кульше ее и применяли — каждое лето с 2022-го по 2025 год с завидным постоянством, четыре раза. К декабрю прошлого года общий срок, который ей предстояло отбыть, составлял уже шесть с половиной лет.

— Думаю, им просто надоело каждый год заводить одну и ту же пластинку, — говорит Кульша. — В 2025 году меня уже судили не в Речицком районном суде, а в Светлогорске, в другом районе. Речицким судьям я, похоже, осточертела вместе с администрацией колонии. Да и последнее декабрьское обвинение в дезорганизации работы исправительного учреждения, грозившее мне десятью годами, свидетельствует о том, что им всем надоело возиться с бумагами каждый год. 

Когда Викторию в 2022 году привезли в речицкую колонию, политических там можно было пересчитать по пальцам одной руки. Зато она увидела, что физическое насилие — это норма для ИК № 24. И вовсе не только по отношению к политзаключенным — ко всем. Причем бьют не только сотрудники администрации. Сами осужденные тоже любят расправляться с соседками по отряду — без всяких причин.

— 68-летнюю политзаключенную Елену Гнаук (ее тоже вывезли из Беларуси 13 декабря прошлого года. — Прим. ред.) сотрудники не били. Но ее били женщины из отряда. Понимаете, большинство осужденных в 24-й колонии — люди, для которых это осознанный выбор. Многие на свободу выходят в гости, ненадолго. А возвращаются в колонию, как домой. Я встречала осужденных, которые там в 17-й раз. Естественно, многие из них — люди асоциальные. Для них не существует понятий вроде уважения к возрасту. Они живут по наитию. И если человек не понравился — не так посмотрел, не то сказал, — значит, его можно и нужно бить. Меня осужденные не трогали. Но били сотрудники. Если бы я упала, то добивали бы ногами. Поначалу я объявляла голодовки, думая, что это единственный доступный заключенному законный метод протеста. Но голодовки не работают. Единственное, что ты получаешь, — это профучет как склонный к суициду: голодаешь — значит, сознательно причиняешь себе вред.

Чтобы добиться согласия сотрудничать, применяли не только физическое насилие. У карателей методы простые, но разнообразные: от ШИЗО до обещаний передать письма. К примеру, в прошлом году Виктории неожиданно вручили письмо от мамы. Письмо было коротким. Мама сообщала Виктории, что политзаключенная стала бабушкой — у нее родился внук. Подробности мама Кульши обещала написать в следующем письме. Передавая письмо, оперативник сказал Виктории: «Скоро сама прибежишь и будешь умолять, чтобы тебе позволили сотрудничать». Простой, как грабли, психологический расчет. Кульша должна была начать сходить с ума: как там дочь, как прошли роды, здоров ли младенец, почему мама так спешила и не написала подробно? Виктория и сходила с ума, в этом расчет оправдался. Но с согласием на сотрудничество они просчитались.

И если в ШИЗО гомельской колонии раз в день давали бутылку с теплой водой для гигиенических нужд, то в речицкой об этом и слышать не хотели. А сколько времени Кульша провела в ПКТ — она даже не считает. В какой-то момент, говорит она, считать перестаешь. И хотеть жить тоже перестаешь. Просто вечером понимаешь, что завтрашний день будет не лучше, а еще тяжелее. И хочется всё это поскорее прекратить.

— В ШИЗО самое страшное — это холод, — вспоминает Виктория. — На ночь от стены отстегиваются доски. Никаких матрацев и тем более одеял. Ложишься на доски — и чувствуешь, как замерзаешь изнутри. Только в ШИЗО я поняла значение слов «кровь стынет в жилах». Она действительно стынет. Единственный вариант хоть чуть-чуть согреться — это прислониться к батарее, которая находится возле «толчка». Да, там антисанитария, грязь — жуткое место. Но хотя бы чуть-чуть теплее. Так вот, если ты ночью вместо того чтобы лежать на досках идешь прижиматься к батарее — ты нарушаешь правила внутреннего распорядка. А это новый рапорт и новое наказание. В ШИЗО отправляют обычно на 15 суток. Но ты знаешь, что за ними придут следующие 15, и еще, и еще… И постепенно приходит понимание, что живой ты оттуда не выйдешь. 

«Вы, наверное, меня ненавидите?»

Пока мы сидели и пили кофе, я никак не решалась задать Виктории один вопрос, для меня очень важный. Одна бывшая политзаключенная, сидевшая вместе с ней еще в гомельской колонии, после освобождения рассказала мне, что несколько раз Виктория Кульша успела позаседать в участковой избирательной комиссии. В том числе — в 2010 году, когда после фальсификаций и массовых протестов в Беларуси были избиты и задержаны сотни человек, а десятки потом приговорены к тюремным срокам. Может, это неправда? Легенда, как и истории о ее угрозах сотрудникам колонии? Наконец спросила.

Да, с легкостью ответила Виктория, была членом УИК три раза — на местных, парламентских и президентских выборах: работала инженером и была представителем той активной части трудового коллектива, которую отправляли заседать в комиссию. За это почти не доплачивали, но давали дополнительные отгулы. «То есть вы лично видели, как фальсифицируют выборы?» — аккуратно уточнила я.

— Ну почему же видела? — ответила Виктория. — Я в этом участвовала. Вы, наверное, меня ненавидите? Полина Шарендо мне так и сказала, когда мы встретились в колонии, что это закон бумеранга и я получила заслуженное.

Нет, во мне нет ненависти. Я прекрасно понимаю, что Кульша — это голос 2020 года. Одна из тех сотен тысяч белорусов, которые жили вполне спокойно и считали, что без таких эфемерных вещей, как честные выборы и свобода собраний, можно обойтись. И уж во всяком случае это не те ценности, ради которых можно рисковать собственным благополучием и свободой.

— Я не могу сказать, что меня устраивала такая жизнь, — задумывается Кульша. — Но я лентяй, поймите. Мне всегда было просто лень заниматься какой-то политической активностью. Я была занята зарабатыванием денег и воспитывала дочь одна. Мне не на кого было рассчитывать. Конечно, я следила за событиями, знала о репрессиях. Но самой участвовать в гражданской и политической деятельности мне не хотелось.

В колонии для рецидивисток две совершенно разные политзечки — участвовавшая в фальсификациях выборов Виктория Кульша и отчаянная бунтарка с двадцатилетним стажем Полина Шарендо-Панасюк — оказались в одинаковых условиях. Почему уничтожали Полину — понятно. Почему такому же террору подверглась Виктория — до сих пор не знает никто. Кроме, разумеется, тех, кто отдавал приказы.

— Мне многие сейчас говорят фразу «я тебя прекрасно понимаю». Нет, ребята, — говорит Виктория. — Понять меня может только один человек — Полина Шарендо-Панасюк. Мы с ней шли след в след. Можно сказать, у нас была общая жизнь, одна на двоих. Мы обе не верили, что нас выпустят живыми. В 2023 году я написала прошение о помиловании. Полину тогда вывезли в СИЗО, чтобы быстро провести еще один суд и добавить срок. А ко мне в ШИЗО пришли и не поленились сфальсифицировать картинку: мне показали якобы скриншот из независимого медиа: «Полина Шарендо-Панасюк вышла на свободу и уехала из Беларуси». И сказали: ты тоже можешь уехать. Я ответила, что у меня даже паспорта нет. Они сказали: нет проблем, пиши заявление, сделаем тебе паспорт. И сделали. Он так и остался в личном деле — из страны меня вышвырнули через два с половиной года после того разговора и без паспорта. Только зря бланк потратили. 

Полину Шарендо-Панасюк, которой добавляли срок трижды, освободили в феврале 2025 года. Кульша вспоминает, что тюремщики пытались давить и этим: ну что, подружка твоя уже на воле и за границей, шампанское пьет, а ты отсюда никогда не выйдешь. Но Виктория радовалась и знала точно, что Полина воспользуется любой возможностью говорить о ней — в Европарламенте, на встречах с дипломатами, в интервью. По очередному всплеску агрессии со стороны карателей Кульша совершенно точно поняла, что Полина говорит. Теперь обе — в изгнании, но на свободе. С чудовищным опытом, подорванным здоровьем, травмами и ненавистью, которая в точке кипения может стать не разрушительной, а созидательной. 

— Теперь я поняла, что было неправильно в 2020 году, — говорит Виктория Кульша.

С этой мыслю из тюрем выходят многие политзаключенные. Проще говоря, большинство. Лукашенко, возможно, еще и сам не понял, что сотворил и чем для него это закончится.