«В микроавтобусе была “сборная солянка”»

— Алесь, вам не показалось изначально странным, что в один день вас вывезли в Литву вместе с несколькими другими заключенными, у которых либо иностранное, либо двойное гражданство, а сотню белорусов несколькими автобусами — в Украину?

— Меня вывозили, как и всех остальных: никто не знал, куда, в каком составе, в каком формате. Нас везли поодиночке. Меня везли с завязанными глазами. В машине сидели трое офицеров. Я только ориентировался в пространстве — восток, запад… Когда мы подъехали Минску, стало понятно, где мы находимся, потому что поехали по кольцевой. И потом, когда уже на гродненскую трассу выскочили, я это понял: она мне тоже знакома. Так что я даже с завязанными глазами немного ориентировался и понимал, что мы едем как раз в сторону Литвы. А о том, что в это время освобождается большая группа других зеков, я и представления не имел. Я даже не знал, что среди них еще один человек из нашей колонии. Только потом, когда появились списки освобожденных, я увидел его фамилию.

— На границе вас сразу перевезли на литовскую сторону?

— Еще часа четыре мы стояли на границе в машине, в которой меня привезли, — ждали, когда подъедут другие машины. Потом меня пересадили в микроавтобус, и там оказалось десять таких же «амнистированных». Среди них четверо — с белорусским гражданством. Два блогера, потом один хлопец, который работал в одном из посольств в Минске и сел будто бы за шпионаж. Гражданка США и Беларуси, у которой вообще была «домашняя химия», ее не из тюрьмы вывозили, а прямо из дома. Один гражданин Японии, одна гражданка Латвии и один гражданин Польши, еще двое — не знаю, чьи граждане. Поэтому в микроавтобусе была такая «сборная солянка».

И привозили тоже, как я понял, из разных мест: гражданку Латвии — из гомельской колонии, сотрудника посольства — из СИЗО КГБ, блогеры сидели в разных колониях. И мы поехали в кавалькаде с американскими дипломатическими машинами, вместе пересекли границу. Я не знаю, почему эту нашу группу слепили вот таким образом. Но учитывая то, что Лукашенко говорил о Нобелевской премии мира, которую дали не Трампу («Я лично ему бы посоветовал особо не переживать, потому что быть в ряду этих отщепенцев ему не к месту»), — могу предположить, что это был такой жест: вот, от нашего стола вашему столу.

— Когда начали первые вышвыривания политзаключенных за границу без документов, мы спорили, как это назвать. Мировые медиа дружно писали «Лукашенко освободил», а белорусские журналисты говорили: «Вы что, какое “освободил”, это депортация!» Нам возражали, что депортировать можно только иностранного гражданина, и к белорусам этот термин неприменим. Как, с точки зрения правозащитников, это называется?

— В истории Беларуси такого еще не было. Только в 2025 году политзаключенных начали выдворять из страны, называя это «помилованием». В общей сложности за год из Беларуси выдворили четыре группы политзаключенных. Никаких законных оснований для этого не существует. У нас, разумеется, не спрашивали согласия, хотим мы или нет. Я знаю, что даже в этой большой группе, вывезенной в Украину, есть люди, которые очень хотели бы остаться в Беларуси.

Никто нам ничего не сказал о том, куда нас везут. Нам не давали никаких бумаг о помиловании, амнистии или освобождении. Нашей группе, которую вывезли в Литву, к счастью, оставили паспорта. А тем, кто оказался в Украине, многим просто бумажку с печатью дали, как моему коллеге по правозащитному центру «Вясна» Владимиру Лабковичу. То есть получается, что я с белорусским паспортом теоретически могу сесть на поезд и поехать в Минск. Но чем закончится этот эксперимент? Наверняка снова арестом.

— Николай Статкевич, которого пытались выдворить с предыдущей группой политзаключенных, отказался ехать в Литву. И теперь никто не знает, где он. Его жене на все ее многочисленные запросы пришла в конце концов циничная отписка: гражданин Статкевич отбывает наказание в соответствии с приговором суда.

— Нас на границе пересадили в микроавтобус американцев. Так что теоретически, наверное, можно было выбежать на нейтральной полосе. Но чтобы совершить такой поступок, как Статкевич, нужно иметь его характер и упорство. Я провел за решеткой в этот раз четыре с половиной года и понимал, что, конечно, своим нахождением там я оказываю определенное пассивное влияние на степень внимания к политзаключенным, к ситуации с правами человека в Беларуси. Но в целом это бездействие. Когда связаны руки-ноги, это очень сильно угнетает. В феврале прошлого года ко мне в колонию приехал Роман Протасевич. Он хотел взять у меня интервью. Я, конечно, отказался. И тогда он спросил, согласен ли я на обмен. Я говорю: «Роман, а какие у тебя полномочия?» От ответил: «Меня попросили выяснить». И тогда я сказал, что согласен. Я думал о возможности продолжать свою работу не только за решеткой. Но поступок Николая Статкевича я безмерно уважаю.

«Приезжает проверяющий из области — половина политзеков идет в ШИЗО»

— Алесь, вы — дважды политзек. Арестованы с разницей в десять лет — первый раз в 2011 году, потом в 2021-м. Получается, два юбилея — ваши 50 лет и 60 — вы отмечали за решеткой?

— Тут мне, можно сказать, как раз повезло. Я терпеть не могу круглые даты, поздравления, речи, собрания. Я даже церемонии вручения Нобелевской премии сумел избежать: просто сидел, а страдала моя Наталья.

— А как вы узнали о том, что стали лауреатом?

— Я узнал об этом сразу. Нас в то время, в октябре 2022 года, как раз каждый день возили на ознакомление с материалами уголовного дела перед тем как передать его в суд. И еще в коридоре кто-то из наших (из обвиняемых правозащитников «Вясны». — Прим. ред.) сказал: «Алесь, тебя вроде Нобелевской премией наградили». Я отмахнулся и сказал: «Да ладно, не шути». А потом пришел адвокат и подтвердил.

Сказать, что я был удивлен, — не сказать ничего. Дело в том, что до конца 2022 года в тюрьме можно было подписаться на российскую «Независимую газету». И как раз незадолго до объявления лауреатов я прочитал в «Независимой газете», что в букмекерский список фаворитов-номинантов вошла Светлана Тихановская. И я подумал: хорошо, что Беларусь не забывают. Но понимал, что шансов нет, — идет война, и внимание к Беларуси совсем не то, что двумя годами ранее. А уж про себя я и подумать не мог.

Мне кажется, что Нобелевский комитет при принятии решения посылал сигнал властям России и Беларуси: заканчивайте уже этот беспредел, останавливайте этот ужас. И я в этой премии — только репрезентант. Ее дали белорусскому гражданскому обществу за ту героическую борьбу, которую оно, это общество, ведет уже несколько десятилетий, — борьбу за справедливость, за свободные выборы, за демократию, за права человека.

— Я общаюсь со многими бывшими политзаключенными. И все они, выходя на свободу, говорят об одном и том же: реальное количество политзаключенных в белорусских тюрьмах намного выше, чем цифры, приводимые правозащитниками.

— Это действительно так. В моей колонии (ИК № 9 в Горках Могилевской области для рецидивистов. — Прим. ред.) нас, политзаключенных «из списка», было десять. Но кроме нас там было еще минимум шесть человек, которых нет в списках политзаключенных.

— Во время волны репрессий 2010–2011 годов, когда вас посадили первый раз, целенаправленно политзаключенных не уничтожали, не пытали, не издевались над ними. Чудовищному давлению тогда подвергались единицы, причем личные враги Лукашенко и по его персональному приказу. А теперь политзаключенных травят системно. Понятно, что Лукашенко не сидит с многотысячным списком и фамилии не обводит. Это уже работает система сама по себе. Можете сравнить ситуацию по опыту двух своих отсидок?

— Без приказа всё равно никто ничего не делает. Просто сейчас его отдают не из самого высокого кабинета, а, как правило, из областных управлений ДИН (департамент исполнения наказаний МВД Беларуси.— Прим. ред.). Работает это просто: приезжает в колонию с проверкой какой-нибудь офицер-режимник из областного управления ДИН, и половина политзеков у нас сразу же идет в ШИЗО. Приезжает кто-то из Минска — вторая половина идет в ШИЗО. Все эти бесконечные дела по 411-й статье (злостное неподчинение администрации исправительного учреждения.— Прим. ред.),

Там разве что могут выполнять эти приказы или более ревностно, или менее.

Это зависит уже от человека: некоторые строят карьеру на политических заключенных. Обычно это начальники оперотделов, начальники режимных отделов — собаки тюремные, которые «дирижируют» на местах. Бывает, конечно, что и начальник колонии или замначальника в этом участвует. Как правило, в колонии два-три таких офицера, которые, в свою очередь, напрямую контактируют уже со своим начальством и со спецслужбами.

Рядовые сотрудники колонии относятся к политзаключенным чаще всего нейтрально. Бывает, что даже тайно сочувствуют. Но сама система давления была действительно испробована в период с 2010 по 2015 год, а потом, после 2020 года, ее аккуратно перенесли и развили. И если раньше давление на политзаключенных действительно было индивидуальным, штучным, то сейчас это тотальное явление.

«Во время моей первой отсидки политзаключенные не умирали»

— На вас сильно давили?

— В основном изоляцией. Ее применяли еще в 2010–2015 годах, но тогда, во время первой отсидки, я получил за три года более 30 тысяч писем. А сейчас за четыре с половиной года — всего 50. Причем за последний, 2025 год, — только одно письмо. От жены. А мои письма к ней не доходили вообще ни разу за всё это время. Сейчас в Осло мне сказали, что послали две тысячи открыток со словами поддержки. Но я не получил ни одной. Одна из бандеролей вернулась сюда, в Нобелевский музей. Вчера мне здесь передали около 500 открыток, которые съездили в Беларусь и вернулись. Благодаря этому они сохранились. А все остальные письма пропали или выброшены, скорее всего.

Когда освобождали, у нас забрали всё до последней бумажки. Я за время отсидки написал две книги, но все рукописи отобрали. Я дублировал рукописи: отправлял в письмах Наталье, а черновики оставлял у себя. Письма до нее не доходили, а черновики отобрали в колонии. Не только мне — никому из нас ни одной бумажки не дали вывезти. И это были не местные инициативы, это был приказ.

— Что вам вообще удалось вынести из колонии? Рукописи отобрали, но хоть желтую бирку экстремиста оставили?

— Бирку тоже отобрали. Только личные вещи разрешили вынести. Я просил оставить мне хотя бы письма — они же прошли тюремную цензуру. Но и эти несколько десятков писем отняли. И еще одна очень важная вещь, касающаяся сравнения двух отсидок. Во время предыдущей никто из политзаключенных не умер. Все вышли живыми. А сейчас, после 2020 года, начались смерти за решеткой.

— Вам удалось что-то узнать об этих смертях?

— Я говорил с людьми, которые потом оказались в моей колонии, но [до этого] сидели с Витольдом Ашурком в шкловской колонии и с Алесем Пушкиным в гродненской тюрьме в то время, когда те умерли. Я получил немало информации. Как минимум есть вопросы по оказанию своевременной медицинской помощи и жестоким условиям содержания.

Ашурок умер в ШИЗО. Когда Витольду стало плохо, у него даже не было возможности прилечь: нары отстегивают только на ночь.

Так что, конечно, это было физическое доведение до смерти. То же касается Пушкина. Там как минимум ему не была оказана своевременная медицинская помощь, и это привело к смерти.

И, наконец, можно вспомнить политзаключенного Андрея Поднебенного, гражданина России, который повесился в ШИЗО могилевской колонии — там же, где умер Витольд Ашурок. Молодой хлопец, отец троих детей — представляете, что с ним происходило там, если довели до крайней точки? Но никакого разбирательства не было, власти всё спустили на тормозах, как обычно. И им всё сходит с рук.

— А вас помещали в ШИЗО?

— Я провел в ШИЗО 38 суток и еще полгода в ПКТ — это когда ты находишься фактически в туалете (площадь шесть квадратных метров) вдвоем с сокамерником. И вывод на прогулку — 25 минут. Но по сравнению с тем, как другие политзаключенные не вылезают из ШИЗО и ПКТ годами, мне еще досталось сравнительно немного. Возможно, если бы не Нобелевская премия, проводил бы в ШИЗО больше времени.

«В тюрьме я не знал, что уехали сотни тысяч»

— То есть Нобелевская премия вас всё-таки защищала? Когда стало известно о вашем награждении, среди белорусов развернулась дискуссия о том, как это повлияет на условия вашего содержания. Одни говорили, что вас будут «прессовать» еще сильнее, другие — что это своего рода охранная грамота, и по крайней мере не убьют.

— Конечно, это давало мне определенные гарантии безопасности. Понятно, что с момента присуждения премии мое содержание в тюрьме было под личным контролем Лукашенко, чему я неоднократно находил косвенные подтверждения в его речах. Наверняка я был для него неким товаром, который можно успешно на что-то обменять. И это давало мне некоторую защиту от произвола администрации. Плюс уважение заключенных — не только политических, разумеется. Все, кто хоть мало-мальски образован и знает, что такое Нобелевская премия (к слову, многие даже не подозревают о ее существовании), относились с уважением, и это тоже повышало уровень защищенности.

— А к вам не обращались заключенные с просьбами о помощи? Всё-таки правозащитник, лауреат Нобелевской премии — «а вот объясни мне на пальцах, Беляцкий, где в моем деле нарушения, помоги жалобу составить»?

— Я правозащитник, но не юрист. И на подобные просьбы всегда разводил руками и говорил: сорри, ребята, тут я вам помочь не могу. К слову, обращаться ко мне небезопасно, так что просьб было мало. Это, кстати, еще один «привет из десятых» — именно тогда, во время репрессий 2010–2015 годов, в колониях начали применять запрет на общение с политзаключенными. Нужно было добиться, чтобы те чувствовали себя изгоями, превратить их отсидку в ад. Поговорил с политзеком — отправляйся в ШИЗО. Поделился сигаретой — не получишь свидание. Поздоровался — прощай, УДО. Сейчас это применяется повсеместно в белорусских колониях. Поэтому заключенные старались со мной вообще не контактировать. Свою поддержку они выражали аккуратно, буквально парой слов в цехе, когда проходили мимо. Но общаться со мной открыто — это означало для них подвергнуть себя репрессиям.

— Вы уже месяц на свободе и в Европе, где находятся полмиллиона активных белорусов, вынужденных бежать от репрессий после 2020 года. У одних закончился паспорт, и они уже не могут его поменять. У других вообще нет документов. Третьим отказывают в убежище на основании, к примеру, того, что когда-то те проходили срочную службу в белорусской армии. Вы уже осознали, что это новая категория людей, нуждающихся в помощи правозащитников?

— Всё это как раз стало для меня большой неожиданностью. Сидя в тюрьме, я знал, что происходит с политзаключенными, поскольку был внутри. А что происходит с беженцами, с эмигрантами, — не знал. Не представлял даже количество уехавших. Многие мои близкие знакомые тоже сидят без документов. Сейчас я активно собираю информацию, ее объем огромен. И, конечно, я буду здесь, в Европе, делать всё, чтобы белорусской политической эмиграции была оказана помощь на уровне правительств. Я буду говорить об этом и в международных организациях.

Но я прекрасно понимаю, что наша ситуация очень сильно усложнилась после вторжения России в Украину. Беларусь является политическим союзником России, ее военным партнером.

Если до 2020 года белорусы, которые уезжали от преследований и просили убежища, получали его в считанные месяцы, то теперь это растягивается на годы. Страны, граничащие с тоталитарными Беларусью и Россией, включают режим особой безопасности, особенно учитывая все эти бесконечные провокации и разговоры о том, что вот-вот начнется война в Европе. Конечно, это не могло не отразиться на белорусских беженцах.

— Изменились ли за эти годы в тюрьме ваши правозащитные приоритеты?

— Время идет, из моей жизни был вырван большой кусок — четыре с половиной года, а с учетом предыдущего срока — семь с половиной лет. Конечно, с Нобелевской премией мои возможности правозащитника несколько расширились, но чисто физически — мне уже не 40 лет, и я только освободился. Я уже не тот Ванька-встанька, каким был в 40 и даже в 50. Хочешь ты или не хочешь, но нужно следить за здоровьем, которого годы тюрьмы не прибавляют в любом возрасте. И сейчас мне нужно пройти реабилитацию.

Естественно, я буду заниматься правозащитной деятельностью в меру своих сил и возможностей, но хотел бы сосредоточиться в целом на восточноевропейском регионе и постсоветских странах. Я считаю, что регион Беларусь — Украина — Молдова нельзя делить, а нужно рассматривать в целом, учитывая общие проблемы и общий менталитет. Как ни странно, у нас действительно общие проблемы, несмотря на то, что в Беларуси 30 лет диктатура, а в Украине и Молдове демократия. Но стабильность, развитие демократии и прав человека у нас очень сильно взаимосвязаны. Конечно, сейчас идет война, и все мысли, все надежды, все усилия связаны с ее окончанием. Но в перспективе — пять-семь-десять лет — рассматривать этот регион нужно будет комплексно.

Если мы хотим, чтобы Беларусь была стабильной европейской демократической страной, мы должны думать и о том, что происходит в России, и пытаться хоть немного, но влиять на ситуацию. Отгородиться стеной у нас не получится.