«И что это вы всё таких людей защищаете»
Как в СССР преследовали адвокатов политзаключенных
12 ноября суд приговорил 66-летнюю Марию Бонцлер, адвоката из Калининграда, к 12 годам лишения свободы по делу о «госизмене». Она защищала многих политзаключенных — в том числе Игоря Барышникова, осужденного за «фейки об армии», — сотрудничала с ОВД-Инфо и «Мемориалом» до закрытия организации, является лауреатом премии Московской Хельсинкской группы в области защиты прав человека.
Это далеко не первый пример преследования адвоката по политическим мотивам. За последние пять лет число уголовных дел против адвокатов выросло в полтора раза — государство видит в них «соучастников» преступлений.
Рустам Александер рассказывает, каково было положение защитников политзаключенных в СССР, — на примере истории известного адвоката Дины Каминской.
В 1937 году, в самый разгар сталинских репрессий, 18-летняя Дина поступила в Московский юридический институт. На третьем курсе ей предстояла судебная практика — в судебной или следственно-прокурорской системе. Большинство ее сокурсников хотели попасть в прокуратуру, несколько человек — в суд. Работа адвоката никого не интересовала: студенты уже хорошо понимали сложность этой профессии. Сама Каминская пошла в прокуратуру.
За два месяца практики Дина в очередной раз убедилась, как нелегка работа советского адвоката в суде. Во время заседания судья мог грубо оборвать адвоката, запретить ему задавать вопросы, необходимость которых была очевидна даже для молодой студентки. В отношении прокурора судья себе такого не позволял. Наоборот — во время перерыва прокурор свободно заходил в кабинет судьи, куда адвокату входить запрещалось. Иногда Дина видела, как во время перерыва прокурор, судья, а иногда и следователь обсуждали доказательства и фактически заранее решали, виновен ли подсудимый и какой срок ему дать.
В 1941 году Каминская окончила Московский юридический институт и начала работать адвокатом. Она попала в коллегию, где еще работали адвокаты, сохранившие, как она впоследствии вспоминала, «старые традиции отношения к профессии, старую культуру судебного процесса».
За годы практики Каминская поняла и другое: суровость приговора в советском государстве практически никогда не считалась недостатком. Как раз наоборот — слишком мягкий приговор или его отмена могли грозить судье серьезными проблемами. Ведь судья, как правило, был членом партии, обязан был учитывать решения партийных органов, и его собственная карьера тоже зависела от них.
Ситуация немного изменилась во времена Хрущева — государство теперь ратовало за более гуманистический подход, и Каминская однажды сама стала свидетелем того, насколько своеобразно этот подход работал. Во времена «оттепели» она защищала молодого человека, который вместе с товарищами проник в кассы Белорусского вокзала и похитил большую сумму денег. Все понимали, что подсудимые обречены, и надеялись только на то, что суд хотя бы не назначит им высшую меру наказания — расстрел. Однако исход удивил всех: прокурор Ленинградского района Москвы, имевший репутацию сурового и бескомпромиссного человека, попросил суд вообще не приговаривать их к реальному лишению свободы. Их признали виновными, но назначили условное наказание и почти торжественно освободили из зала суда. Коллега Каминской по защите тогда сказал: «Не удивляйтесь. Райком дал указание проявлять гуманность — вот они ее и проявляют!»
Уже в брежневское время судебная система снова стала жестче — особенно по отношению к тем, кто открыто выражал недовольство советским режимом. Именно во второй половине 1960-х годов оформилось диссидентское движение: появились люди, которые публично протестовали против политических репрессий, требовали соблюдения Конституции и законов и распространяли неподцензурные тексты.
Каминская тоже постепенно стала представлять интересы подсудимых в политических делах. Ее первым подобным процессом стало дело 24-летнего Владимира Буковского. Его обвиняли в организации демонстрации у памятника Пушкину 22 января 1967 года в поддержку других недавно арестованных диссидентов. Защищать Буковского было нелегко: он совсем не скрывал своих убеждений и открыто говорил, что является противником коммунизма и не собирается менять свои взгляды.
На процессе над Буковским и двумя другими обвиняемыми в Москве в августе — сентябре 1967 года Каминская произнесла свою впоследствии ставшую знаменитой речь: «Я могла бы много говорить о трудных обстоятельствах жизни, смягчающих ответственность моего подзащитного. Но я вынуждена от этого отказаться. Об этом с моей стороны не может быть и речи, так как моя адвокатская совесть заставляет меня просить суд об оправдании Буковского ввиду отсутствия состава преступления в его действиях». Доводы Каминской суд не убедили: Буковскому дали три года лишения свободы.
После этого к Каминской стали обращаться и другие диссиденты. В 1970 году она выступала в защиту московского поэта Ильи Габая, арестованного в мае 1969-го и обвиняемого в распространении «заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Суд над Габаем проходил не в Москве, где он жил и был арестован, а в Ташкенте, куда Каминская намеревалась лететь.
Перед поездкой многолетний коллега Каминской, адвокат Николай Боровик, предупредил ее: «Ты стала присяжным адвокатом по политическим делам. Переходишь из одного политического процесса в другой. У нас этого не любят». Она поняла, что это предупреждение, но все равно полетела в Ташкент.
Там председательствующий судья Писаренко заявил ей: «И что это вы, товарищ адвокат, всё таких людей защищаете. И ведь не по назначению, а по персональным обращениям». В суде Каминская настаивала: в деле Габая не было состава преступления. Суд ее доводы отверг. 19 января 1970 года Габая приговорили к трем годам лагерей общего режима.
После суда в отношении Каминской возбудили дисциплинарное дело, которое рассматривалось целый год. 19 января 1971 года президиум Московской коллегии адвокатов объявил Каминской первое за всю ее многолетнюю карьеру дисциплинарное взыскание — за то, что в своей речи она не «выявила свою гражданскую позицию» и не осудила политические взгляды подзащитного. Адвокату запретили участвовать в политических делах.
Несмотря на это, Каминская продолжала помогать диссидентам. К ней приходили советоваться при выборе адвокатов еврейские активисты, художники-нонконформисты, писатели, решившиеся печататься за границей, и другие преследуемые властями люди. Дом Каминской постоянно находился под вниманием КГБ. Она и сама замечала за собой слежку.
Но слежкой КГБ решило не ограничиваться. В ноябре 1976 года в квартире Каминской и на даче провели обыск. При обыске изъяли рукопись ее мужа, правоведа Константина Симиса, посвященную коррупции и теневой экономике в СССР. Власти объявили работу «антисоветской и клеветнической». А 17 июня 1977 года прокурор Москвы направил в президиум Московской коллегии адвокатов письмо, в котором поставил вопрос об отчислении Каминской из коллегии, что можно было приравнять практически к запрету на профессию. Среди претензий упоминались обыск, «антисоветская» рукопись ее мужа и контакты Каминской с иностранными корреспондентами.
Затем КГБ поставил супругам прямой ультиматум: либо они покидают Советский Союз, либо Симису грозит арест и политическое уголовное дело. На сборы им дали десять дней. КГБ настолько торопился избавиться от семьи, что его сотрудники сами помогали оформлять документы, а полковник КГБ заказывал им билеты на самолет в Вену. В 1977 году Каминская и Симис покинули СССР и поселились в США.
Каминская была далеко не единственной, кто столкнулся с преследованием за защиту политических заключенных. В 1968 году из Московской коллегии адвокатов исключили Бориса Золотухина, выступавшего в защиту диссидента Александра Гинзбурга. Вернуться в профессию ему удалось лишь в 1988 году.
Софья Каллистратова, защищавшая диссидентов в 1960-е годы, тоже сталкивалась с давлением Советского государства. В 1970 году ей запретили участвовать в политических процессах, а ее попытки оспорить запрет ни к чему не привели. В итоге Каллистратовой пришлось уйти на пенсию. После того как в 1977 году она присоединилась к Московской Хельсинкской группе, занимавшейся документированием нарушений прав человека, в ее квартире постоянно проводились обыски. А в 1981 году против 74-летней Каллистратовой возбудили уголовное дело за распространение «заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Под стражу ее, однако, не взяли, а в 1984 году дело прекратили, сославшись на ее возраст и состояние здоровья. Лишь в декабре 1988 прокуратура окончательно прекратила дело за отсутствием состава преступления.