37 лет назад пала Берлинская стена, а вскоре и ГДР

Поговорили с Эвелин Цупке — одной из тех, кто запустил этот процесс

9 ноября 1989 года в результате политического кризиса в ГДР пала Берлинская стена. А меньше чем через год, 3 октября 1990 года, социалистическая Германия прекратила свое существование. Но мало кто знает, что одним из первых толчков к этому стали местные выборы 7 мая 1989 года: на них оппозиционные группы впервые смогли организовать массовое независимое наблюдение и разоблачить масштабные фальсификации. Тем же вечером в Лейпциге начались стихийные протесты. Полиция и Штази (Министерство государственной безопасности ГДР) разогнали их, десятки человек задержали и допрашивали до утра. Однако избиения и задержания не остановили митинги, которые с июня проходили 7-го числа каждого месяца в Восточном Берлине и других городах. К осени 1989-го в массовых демонстрациях уже участвовали десятки тысяч восточных немцев, которые требовали смены режима.

Подсчет в Вайсензее

— Как родилась идея следить за подсчетом голосов 7 мая? Сколько людей в итоге участвовали в наблюдении?

— В Friedenskreis Weißensee мы вместе задались вопросом: как наконец доказать, что СЕПГ фальсифицирует выборы? То, что выборы в ГДР фальсифицируются, для нас было очевидно. Год за годом объявляли результаты, по которым «за» якобы голосовали 99 процентов.

Мы хотели, чтобы частное «кухонное» недовольство превратилось в широкий публичный протест. Для этого обман нужно было доказать. Мы подробно изучили закон о выборах и увидели: подсчет должен быть публичным. Отсюда и родилась идея систематически проверять голоса. В итоге в акции в Вайсензее участвовали почти 200 человек.

— В Вайсензее наблюдатели были на 66 из 67 участков. Как вам удалось это организовать?

— Мы прочесали весь район в поисках избирательных участков. Вопреки закону о выборах, в тот год адреса участков не опубликовали, нам список тоже отказались давать. Но мы нашли выход: обращались к местным жителям и провели с ними две встречи в церкви. Так нам удалось набрать достаточно людей для наблюдения, и мы распределили их по участкам. То, что в итоге мы упустили только один, в таких условиях было большим успехом.

— Почему власти вам не помешали?

— Функционеры ГДР, судя по всему, не рассчитывали, что так много людей действительно останутся на участках и будут внимательно следить за подсчетом голосов. На прежних выборах людей, которые хотели наблюдать за подсчетом, запугивали или не пускали. То есть мы знали, что если сейчас придем на участки, это может иметь последствия. И всё же мы сказали себе: раз у нас есть право присутствовать при подсчете, мы им воспользуемся.

— Что вы почувствовали вечером 7 мая, когда сравнили свои цифры с официальными?

— Мы свели результаты: на одних только наших участках против единого списка было подано 2224 бюллетеня из 27 680 — около 8 процентов. В опубликованных итогах из этого сделали куда более высокую явку — 43 042 бюллетеня, — а «против» оказалось всего 1011. 

Когда Эгон Кренц объявил, что явка якобы составила 98,77 процента, а «за» проголосовали 98,85, мы знали: это не могло быть правдой!

Мы были в ярости, при этом чувствовали облегчение и едва могли в это поверить. Нам удалось сделать видимым то, о чём все догадывались: мы доказали факт фальсификации выборов. При всей нашей злости на диктатуру это было и потрясающее чувство. И партия, и весь государственный аппарат больше не могли делать вид, будто всё было по-честному.

От листовок к протестам

— Что было после 7 мая?

— Итак, у нас были доказательства — черным по белому — что диктатура обманывала своих граждан. Просто замести эти доказательства под ковер было уже невозможно. Поэтому вместе с Umweltbibliothek мы напечатали цифры на листовках и распространили их. Наблюдение за выборами превратилось в публичное протестное движение: каждое 7-е число начали проходить демонстрации против фальсификации выборов.

— После акций вас задерживали. Как проходили допросы? Чего от вас добивались сотрудники Штази?

— Штази еще до протестов неоднократно забирала меня на допросы, хотела знать, что мы задумали, и дать мне понять, что лучше в это не лезть. Это были отнюдь не дружеские беседы. Меня хотели запугать и заставить остановиться.

7 сентября 1989 года меня вместе с другими демонстрантами задержали на Александерплац. Штази действовала жестоко. Меня это напугало.

Но протесты было уже не остановить. Всё больше людей решались открыто говорить то, что думают. 

И чем больше людей протестовали публично, тем труднее было власти выхватывать отдельных людей и запугивать их. Широкая публичность протеста может служить своего рода щитом.

— Как, по-вашему, связаны подсчет 7 мая и события осени 1989 года — вплоть до падения Стены 9 ноября?

— 7 мая мы впервые смогли систематически доказать, как нагло функционеры ГДР лгали своим гражданам. После этого диктатура СЕПГ, которая всё еще называла себя «Германской Демократической Республикой», лично для меня утратила последние остатки доверия.

Но главное — люди почувствовали, что вместе могут чего-то добиться. Наблюдение за выборами переросло в протесты, отдельные группы — во всё более широкое гражданское движение. Осенью по всей ГДР на улицы вышли сотни тысяч человек. 7 мая стало одним из последних гвоздей в крышку гроба ГДР — и моментом, когда мы смогли преодолеть бессилие перед государством, которое до тех пор казалось всемогущим.

Наследие диктатуры

— После объединения Германии за фальсификацию выборов 1989 года осудили 124 человека. По-вашему, такое число справедливо?

— Я рада, что после объединения фальсификацию выборов не замяли. Но если посмотреть на приговоры, вопросы всё же остаются.

Ханс Модров, который тогда нес политическую ответственность, отделался условным сроком. А дело против Эгона Кренца закрыли, потому что его уже осудили за расстрелы на границе. С юридической точки зрения это, возможно, объяснимо.

Но для людей, у которых десятилетиями отнимали право самим решать свою политическую судьбу, это вряд ли удовлетворительный ответ. Было бы справедливо хотя бы прямо назвать тех, кто несет политическую ответственность.

— Вы боролись с диктатурой СЕПГ, а теперь помогаете ее жертвам. Что из ГДР, по-вашему, спустя 36 лет после объединения так и не преодолено?

— Диктатура не исчезает просто вместе с концом государства. Ее последствия продолжают жить в судьбах людей: у многих пострадавших пережитое беззаконие до сих пор сказывается на здоровье, социальном положении и доходах. Сегодняшняя немецкая демократия на их стороне — для этого и существует моя должность уполномоченной по делам жертв диктатуры СЕПГ, учрежденная непосредственно при парламенте.

В то же время память об этом беззаконии не должна исчезать за частной ностальгией. Конечно, люди вспоминают и хорошее: семью, дружбу. Но это не отменяет того, что они жили в диктатуре. Кто идеализирует ГДР, тот закрывает глаза на то, каково было не иметь возможности свободно принимать решения и открыто говорить, что думаешь.

— В августе вы раскритиковали AfD за то, что она выдвинула в ландтаг Саксонии-Анхальт бывшего офицера Штази. Почему люди с таким прошлым сегодня снова идут в политику?

— Жертвам диктатуры больно видеть, как бывшие сотрудники госбезопасности сегодня как ни в чём не бывало занимают публичные должности. Кто при диктатуре работал на спецслужбу, участвовал в угнетении других людей. Это не просто строчка в резюме.

Меня возмущает, когда партия выдвигает людей с таким прошлым и, судя по всему, не видит в этом проблемы. Ей придется объяснить, какое отношение к истории она показывает таким кадровым решением. А тот, кто хочет нести ответственность в сегодняшней демократии, должен быть готов честно и самокритично разобраться в том, какую роль он играл в диктатуре.

— ГДР называла себя антифашистским государством, а сегодня именно на востоке Германии у AfD (Альтернатива для Германии) самые высокие результаты. Как вы это объясняете?

— ГДР сама называла себя антифашистским государством. Но это вовсе не означало, что общество всерьез разобралось с национал-социализмом. Официальная вывеска и реальная жизнь не совпадали.

Осмысление диктатуры СЕПГ тоже до сих пор не завершено.

Я замечаю, что за ностальгией по ГДР забывают, как мало было свободы и как много страха. Из памяти часто уходит, что в ГДР приходилось следить, где и что говоришь, а иногда нельзя было доверять даже соседу. А кто забыл ужасы диктатуры, склонен преуменьшать достижения нашей демократии. 

Каждый должен спросить себя, что такое диктатура на самом деле: когда ты не можешь свободно выбрать профессию, решить, куда поехать, как одеться, что сказать на улице.

Я бы не стала выводить из этого простое объяснение сегодняшних результатов выборов. Но если опыт диктатуры не понят по-настоящему и не передан дальше, пропадает важный тревожный сигнал.

«Ваша работа не напрасна»

— В России независимое наблюдение за выборами сегодня существует в крайне жестких условиях. Что бы вы сказали людям, которые продолжают документировать нарушения там, где это опасно?

— Глядя на Россию, я часто вспоминаю, как мы наблюдали за выборами в 1989 году. На тех, кто хочет следить за выборами в России и независимо о них рассказывать, оказывают огромное давление. Движению «Голос» пришлось прекратить работу. Эксперт по выборам Александр Кынев сидит в СИЗО после того, как публично разобрал нарушения на голосовании. А «Новая газета», одно из последних СМИ внутри страны, которое могло публиковать такие материалы, вынуждена закрыть московскую редакцию.

Тем, кто в России, несмотря на все риски, документирует нарушения и рассказывает о них, я хочу сказать: не позволяйте убедить себя, что ваша работа напрасна. То, что вы фиксируете сегодня, потом может оказаться решающим. Я знаю, какой страх испытываешь, когда вступаешь в противостояние с непредсказуемым государством. Но обществу нужны люди, которые внимательно следят за процессами и находят в себе смелость говорить о том, что видят.

Даже если авторитарный режим пытается заставить замолчать каждый независимый голос, правда остается правдой. 

Возможно, в этом и состоит главное послание из Берлина 9 ноября сегодняшней России: тот, кто противопоставляет правду диктатуре, может ее свергнуть.

— Зачем считать голоса, если результат известен заранее?

— Если мы перестанем смотреть, то уступим поле тем, кто манипулирует выборами. Независимое наблюдение защищает право граждан на то, чтобы их голос считался, и на то, чтобы правда о результатах вышла на свет.

Выборы 7 мая 1989 года показали: даже авторитарный режим не может полностью контролировать, что люди видят, документируют и передают другим.

Тогда мы не смогли помешать фальсификации. Но мы смогли ее доказать. И этим кое-что изменили.