«Здесь я никогда не чувствовал на себе косых взглядов»

83 года назад карачаевцев депортировали в Казахстан. Рассказываем, как живут те, кто остались там до сих пор

Тихое кладбище

Если в Алматы сесть в машину возле Парка первого президента и проехать примерно семь километров вверх — в сторону горного хребта Заилийский Алатау, то можно наткнуться на крошечное кладбище, необычное даже по меркам такой не самой густонаселенной страны. Всего 150 квадратных метров — иной банкетный зал для огромных азиатских свадеб в этом городе бывает больше. Конечно, случайный прохожий сюда вряд ли зайдет. Во-первых, это южная, недешевая окраина города, где мало жилых домов, зато тянется бесконечная чересполосица «по-восточному» пышных ресторанов, высокогорных зон отдыха, дорогих отелей и прочих радостей современной капиталистической казахстанской жизни. Во-вторых, нужно чуть сойти с улицы Дулати, названной в честь средневекового историка, и подняться по плохо обустроенной дороге. Сзади открывается вид на плотину, спасающую город от селей и затопления рекой Большая Алматинка. У самого же входа посетителей встречает каменная стела с надписью на редком для этих мест языке — карачаево-балкарском. Хотя любой человек, знакомый с казахским языком, легко распознает родственный тюркский язык, увидеть карачаево-балкарский текст в Алматы — большая редкость.

Текст на поминальном камне начинается с важнейшей для ислама формулы единобожия: «Нет бога [достойного поклонения], кроме Аллаха». Ниже следует надпись на карачаево-балкарском: «Памятный камень, привезенный с Кавказа, — людям карачаево-балкарского народа, умершим в депортации. Пусть место вашего упокоения будет в раю».

Хотя исламское кладбище не является, может быть, «этническим» (в исламе все равны перед Богом), в народе его называют именно так. Как говорит мой собеседник Ислам, для карачаево-балкарской диаспоры принципиально важно иметь свое, пусть и небольшое, памятное место в Казахстане. К тому же кладбище возникло скорее естественным путем: именно сюда, на тогдашнюю глухую окраину высоко в горах чекисты высадили первую группу спецпереселенцев. Логика конвоиров была проста: кавказцы привыкли к горам, пусть и живут в горах — только за тысячи километров от родного Кавказа. Это сегодня район считается элитным и престижным, а восемьдесят три года назад он едва ли считался частью города. В те годы именно руками депортированных строились и соседние дома, и та самая селезащитная плотина за кладбищем.

Однако большинство тех, кого привезли сюда много лет назад, всё-таки вернулось назад, к себе на родные земли. Представителей этих народов в Казахстане осталось так мало, что алматинец может прожить всю жизнь и не узнать, что они тоже часть этой огромной полиэтничной страны, в которой, по слову поэта Олжаса Сулейменова, «уместились все Бастилии грешных столиц».

Однако есть как минимум одна вещь карачаево-балкарской культуры, про которую в Алматы знает каждый: это хычины, круглые блины из пресного теста с разнообразной начинкой. В культурной столице Казахстана очень любят кавказскую кухню — правда, в основном под ней, как в Москве, понимают смесь блюд из грузинской, армянской и азербайджанской. Но в каждом кавказском (и подчас не только) ресторане Алматы можно найти хычины. Звучит как маленькая и незначимая в контексте разговора о депортации деталь. Однако она показывает, как империя связывала пространства и миры воедино, часто вопреки воле этих самых пространств и миров. То, что в Алматы на одной улице могут быть русско-украинское, чечено-ингушское, турецкое и корейское кафе, и каждое из них будет открыто уроженцем Казахстана во втором-третьем поколении, — это тоже последствия Советского Союза, видные каждому, кто знает историю региона, издавна бывшего перекрестком между империями.

С фронта — в ссылку

Даже активное, по меркам столь малого народа, участие во Второй мировой войне на стороне Красной армии — из Карачаевской области отправились на фронт 15 600 человек, и еще 3 000 человек были направлены в трудовые армии, — не спасло их от депортации. Всего за три дня — с 2 по 5 ноября 1943 года — из Карачая выселили свыше 69 тысяч человек. «Предателями» и «пособниками оккупантов» советская власть сделала всех без исключения: от седых аксакалов до новорожденных младенцев. В указе о ликвидации Карачаевской автономной области утверждалось, что карачаевцы «…предательски, вступали в организованные немцами отряды для борьбы с советской властью, предавали немцам честных советских граждан, сопровождали и показывали дорогу немецким войскам, наступающим через перевалы в Закавказье, а после изгнания оккупантов противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти бандитов и заброшенных немцами агентов, оказывая им активную помощь». За 14 лет спецпоселений от голода, болезней и нечеловеческих условий погибли, по официальным оценкам, более 43 тысяч человек, из которых свыше 22 тысяч — дети. При этом, так называемые коллаборанты из числа карачаевцев уже были наказаны к моменту ссылки. 15 апреля 1943 года НКВД и Прокуратура СССР издали совместную директиву № 52-6927, на основании которой 9 августа 1943 года депортировали 110 семей (472 человека) карачаевских «бандглаварей» и «активных бандитов» вместе с их родными.

С балкарцами поступили так же жестоко и бесчеловечно, как с карачаевцами. В последнем месяце лета 1942 года армия Третьего рейха захватила пять районов Кабардино-Балкарской АССР и уже 28 октября заняла Нальчик. Впрочем, господство нацистов на Северном Кавказе оказалось недолгим — уже через пару месяцев в регион вернулась Красная армия. Однако далеко не все местные жители считали возвращение большевиков «освобождением». В горах оставалось антисоветское подполье, состоявшее из 44 вооруженных групп общей численностью около тысячи человек. По версии советских властей, именно «предательские действия» этих партизан и «неспособность удержать Эльбрус» стали поводом к тому, чтобы заклеймить весь балкарский народ «неблагонадежным».

От депортации пострадали абсолютно все группы населения: партийный билет, ордена и служба на фронте не давали никакой защиты ветеранам Гражданской войны и их родным.

Половину высланных составляли дети, 30% — женщины, и лишь 18% — мужчины (преимущественно комиссованные по ранению или болезни). За 18 дней пути в товарных вагонах от тяжелейших условий погибло около 500 человек.

Между тем из 45 тысяч балкарцев на фронтах сражались порядка 5 тысяч человек. 3 641 воин погиб в боях, а многих выживших могли отправить в ссылку прямо с передовой или из тыловых госпиталей. С их родней тем более не церемонились. В один только Казахстан сослали почти миллион человек — около трети всех жертв насильственного переселения в СССР.

Один народ — одна судьба

Сегодня в Казахстане потомков спецпереселенцев объединяет Ассоциация карачаевцев и балкарцев «Бірлік» («Единство»). Карачаевцы и балкарцы держатся вместе, потому что они по сути один народ, разделенный территориально. Лишь в советское время их нарекли хотя и близкородственными, но самостоятельными этносами, а также специально расчертили границы кавказских республик так, чтобы и карачаевцы, и балкарцы, и кабардинцы с черкесами, живущие с ними вместе, были меньшинством в административных субъектах.

— Я родился уже в Алматы, в чисто балкарской семье, — говорит Ислам. — Выселение застали бабушка с дедушкой, будучи совсем еще детьми. Но даже тех отрывков памяти, что они сохранили о депортации, мне в юности хватило, чтобы понять, как ужасно это было. В дороге люди гибли от холода и голода, а выжившие прятали своих мертвых, чтобы их не выбросили нигде, посреди степи, а потом хоронили по нашим обычаям — вот то, что мне запомнилось лучше всего. Одних спецпереселенцев привезли на юг, в Семиречье (область вокруг Алматы. — Прим. ред.), а других выгрузили на севере страны, в самый разгар суровой зимы. У одной из прабабушек, что попала в Павлодар, погибли от холода и голода два маленьких брата. Но для алматинца эти рассказы если не очевидны, то хорошо знакомы. Послушай немцев, корейцев, чеченцев — все расскажут тебе похожие истории, иногда совпадающие один в один. Вагоны для скота, голодная степь, ледяные ветра,.

Новый дом

Ислам продолжает свой рассказ:

— Еще рассказывали, что всех, кто был старше, сразу отправляли на тяжелую работу и вредные производства, а дед мой аж с двенадцати лет уже вынужден был работать на кирпичном заводе. Местные жители относились к прибывшим доброжелательно, и это нам очень помогло. Полегче было и оттого, что у нас родственные языки и одна вера. Но это, по сути, всё, что я знаю о депортации, потому что 

в семье, да и вообще в диаспоре, об этом говорить не любят. И дело тут не в страхе, а просто никто не хочет лишний раз вспоминать тот ужас.

С другой точки зрения, говорит мой собеседник, он вообще мало ощущает себя балкарцем или даже «карачаево-балкарцем». Он вырос в большом казахстанском городе, в одном из самых полиэтнических городов Центральной Азии, где в одном школьном классе могут одновременно учиться и казахи, и русские, и украинцы, и немцы, и узбеки, и таджики, и корейцы, и уйгуры, и дунгане, и чеченцы с ингушами, и карачаевцы с балкарцами: твоя этническая принадлежность людей редко волнует. Ислам учился в Европе и хочет продолжать работать архитектором в Казахстане. Конечно, для его родителей, которые еще могли испытывать какие-либо проблемы из-за «пятой графы» в советском паспорте, где указывали национальность, это было важнее, но он даже не был в той самой Балкарии в осознанном возрасте никогда в своей жизни. Желания «репатриироваться» у него также не возникает — конечно, хотелось бы повидать родные края, «историческую Родину», но практического смысла переезжать он не видит. Во-первых, говорит Ислам, как Кабардино-Балкария, так и Карачаево-Черкесия — это бедные регионы, в которых, к сожалению, мало возможностей для молодых и креативных. Во-вторых, — продолжает Ислам, — это часть страны, которая ведет захватническую войну против Украины, используя своих людей как пушечное мясо.

Согласно данным «Би-би-си» совместно с «Медиазоной», в Кабардино-Балкарии с начала войны октября 2026 года погибло 857 солдат, а в Карачаево-Черкесии — 554. Коэффициент смертности — то есть количество смертей на 10 000 мужчин в возрасте от 16 лет до 61 года — в КБР и КЧР хотя и меньше, чем в нескольких сибирских республиках, в 4-5 раз больше московских. Если опираться только на данные из открытых источников.

К тому же, местные и федеральные власти с большим подозрениям относятся к местной активной молодежи: за последнюю четверть века в Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии регулярно проходят силовые кампании, направленные, по заявлениям властей, против исламистов. Однако из–за того, что их обвиняют по статьям, что не являются заведомо политическими, установить повод преследования независимым наблюдателям очень трудно. Особенно, когда к делам причастны сотрудники ФСБ – закрытая и «неприкасаемая» группа силовиков, как говорят правозащитники.

«Хотелось бы, чтобы наш народ, хотя бы в Казахстане, мог пожить спокойно»

По сравнению с карачаевцами и балкарцами в России, их положение в Казахстане близко к идеалу, как считает Бекбулат  мой второй собеседник. С его точки зрения, к ним власти относятся так же, как и к казахам, «титульной нации», — то есть так же «репрессивно и авторитарно».

— Нас в Казахстане угнетают так же, как казахов, — говорит молодой карачаевец. — Я могу за многое ругать наши власти, ведь нами ни разу не демократы руководят, однако они точно не расисты. Я никогда не чувствовал на себе косых взглядов здесь. Плюс — нас за последние 35 лет ни разу не пытались мобилизовать на какую-либо очередную безумную русскую войну, дабы подохнуть там как собака во славу русского царя. Как ни странно, но благодаря тому, что мои предки не захотели возвращаться в родные края, которые они так любили, я вырос в нормальной и приличной стране.

На вопрос о том, как поживает их ассоциация и помогает ли им, как нацменьшинству, государство, Бекбулат ответил: «Примерно так же, как и вам, уйгурам, только нас примерно в сто раз меньше». То есть около трех тысяч человек. Говорит, что в такой ситуации пытаться строить какие-либо дома культуры или этнически ориентированные культурные организации бессмысленно. Инициативные люди из диаспоры пытались держать на плаву ассоциацию, но там, «как обычно», все со всеми поругались. Но хотя бы поругались из-за какой-то бытовой склоки, говорит мой собеседник, а не из-за политики. О политике там не спорят, потому что о ней принципиально не говорят. Причин этому он видит три: пассивность казахстанского общества, в котором нет публичной политики как таковой; нежелание «высовываться» из той норы, в которой они живут; страх перед тем, что их выступления могут быть поводом для преследования их родственников в КБР и КЧР. На кухнях, конечно, все всё понимают, но делать какие-либо публичные заявления как диаспора — об этом даже и речи не шло.

— Может быть, это и к лучшему, — говорит Бекбулат. — После такого печального для нас века очень хотелось бы, чтобы наш народ, хотя бы в Казахстане, мог пожить спокойно. Без эксцессов.