«Эмигрантская вобла ненавидит большевиков и мечтает о возвращении на родину»
Сборник «Зачем мы здесь? Первая русская эмиграция о себе» показывает, чем похожи и чем отличаются уехавшие сто лет назад и сегодня
Составитель книги Яков Клоц, славист и профессор Хантер Колледжа в Нью-Йорке, отмечает в предисловии:
Таким образом, хотя в книге действительно собраны тексты, написанные столетие назад, с самого начала становится ясно, что книга ищет пересечения с днем сегодняшним и представляет интерес не только для специалистов по славистике.
Здесь собраны эссе, выступления, открытые письма и полемика писателей, ученых и культурных деятелей, уехавших после 1917 года. Это первая книга серии, которая будет включать такие же собрания авторов-эмигрантов последующих волн: второй (военной, или «немой»), третьей (советской, или еврейской), четвертой (постсоветской, или «колбасной») и нынешней — пятой.
В предисловии Клоц размышляет, какой могла бы быть первая книга серии: сборник публицистики эмигрантов из Германии 1930-х годов или публицистика эмигрантов из стран Восточной Европы, Кавказа и Средней Азии. Это могли бы быть письма первого политического эмигранта из России князя Андрея Курбского или вдохновляющие тексты «дедушки русского тамиздата» Александра Герцена, призывающие «братьев на Руси» присылать ему свои произведения, которые не могут быть опубликованы на родине. Свидетельств разных эпох, осмысляющих опыт вынужденной эмиграции, великое множество. Но составитель выбирает именно первую волну, предполагая, что с ней у современных русскоязычных читателей получится «выстроить наиболее личные отношения — вопреки (или благодаря) столетней дистанции».
Именно это я и попыталась сделать, читая книгу.
«Приехал Ходасевич, он был очень левый: признавал новую орфографию»
Возможно, в силу того что многие тексты носят дискуссионный характер, возникает ощущение, что эмигрантам было трудно договориться по многим вопросам. Вот так, например, описывает редактор и журналист Ст. Иванов (Семен Португейс) эволюцию новых эмигрантов и отношения к ним:
А публицист Юрий Рапопорт в эссе «Конец Зарубежья» пишет:
Отношение к новой орфографии — это вершина айсберга. Основные споры разворачиваются вокруг того, есть ли литературная жизнь в советской России или в эмиграции, какова миссия русской эмиграции, о чем необходимо писать, кого и где нужно печатать. Не стоит забывать, что эмигранты разделялись по своему отношению к Февральской революции и советской России, социальному статусу и политическим взглядам в целом.
Невольно начинаешь сравнивать споры эмигрантов, отраженные в книге, с дискуссиями, разгорающимися в фейсбуке и в общественном пространстве новой эмиграции: довоенные споры о феминитивах (своего рода новая орфография) канули в лету, но найдется еще сотня веских причин для разобщенности: новая стадия арабо-израильского конфликта, правомерность донатов ВСУ, коллективная вина, «паспорта хороших русских» и так далее.
«Можно всю жизнь писать о джаз-банде, оставаясь русским писателем»
В книге есть тексты, например, юриста Бориса Нольде и философа Федора Степуна. Второй, кстати, — человек удивительной эмигрантской судьбы: участник Первой мировой войны, высланный из Советской России, впоследствии профессор Дрезденского технического университета, потерявший кафедру и право публиковаться в гитлеровской Германии. Но основное место отдано писателям. Отчего жизнь эмиграции выглядит сосредоточенной в основном на литературе.
Писатели размышляют о будущем литературы и сокрушаются об отсутствии читателей. При этом Европа, европейская литература и культура в текстах не упоминаются почти ни разу. В прениях по докладу Зинаиды Гиппиус есть такая ремарка писательницы Нины Берберовой:
Доклад и прения происходили в 1927 году, в это же время в Германии и Франции уже были опубликованы романы Германа Гессе, Томаса Манна, Марселя Пруста, Андре Жида.
Этот контраст подчеркивает изолированность русского зарубежья — будто действительно отдельного государства без территории, за пределами Европы, сфокусированного на переживании эмиграции как духовного опыта вне пространства. Пространство и вещи в нем становятся материальными, лишь когда речь заходит об утраченной России: «Я не жалею, в буржуазном отчаянии, потери имения, дома, слитка золота, недостаточно ловко спрятанного в недрах ватерклозета» (Владимир Набоков).
Нематериальной мыслит Россию поэтесса Марина Цветаева в 1925 году:
А в 1932 году она уже выражает иные взгляды, неудовлетворенная «зальцами» и «литературными вечерами» эмиграции:
Это особое видение эмиграции как духовного состояния, вероятно, связано и с бытовой неустроенностью, бедностью и ностальгией по России прошлого. За непримиримость с новой жизнью и тоску по прошлому политик и историк П. Н. Милюков критикует Ивана Бунина и Зинаиду Гиппиус. Если искать пересечения с сегодняшней эмиграцией, то современную интернет-среду можно сравнить с нематериальным пространством эмиграции первой волны. Каждый читатель может сам для себя решить, насколько виртуальная эмигрантская жизнь изолирует современных эмигрантов и насколько новые центры русской эмиграции в Берлине, Белграде, Тбилиси, Ереване интегрированы в жизнь этих городов.
«Призрачное государство»
Две России, оставленная и советская, занимали умы эмигрантов. Одним из самых интересных текстов книги мне кажется «Тяга в Россию» религиозного философа Георгия Федотова, опубликованный в 1937 году, в разгар сталинских репрессий, где автор рассуждает об условиях возвращенчества:
Обличают возвращенчество и другие авторы. Писатель Михаил Арцыбашев пишет об «эмигрантской вобле», которая «ненавидит большевиков и мечтает о возвращении на родину». Дмитрий Мережковский пишет о «рыжей крысе», грызущей ковчег эмиграции. Но ярче обличений и зоологических метафор работают примеры: одним из самых успешных возвращенцев был «красный граф» Алексей Толстой, чье эссе тоже есть в книге. Наряду с ним упомянуты в книге и сменовеховцы, шесть из которых вернулись в Россию. Пятеро из них были расстреляны.
Первый текст в книге датирован 1920 годом, а последний — 1939-м. В начале книги речь идет о миссии и пути русской эмиграции. В 1930 году Зинаида Гиппиус пишет доклад «Почему нам скучно», а в 1936 году писатель и журналист Михаил Осоргин рассуждает о душевном опустошении, как и многие авторы до него, поднимая вопрос об отсутствии писателей и читателей, об одиночестве авторов и их невключенности в общественную жизнь. Эссе Юрия Рапопорта 1939 года подробно объясняет, что такое Зарубежье и почему это «призрачное государство» не стало освободительной силой для России.
Самокритика и глубокий самоанализ становятся сильной стороной постоянно рефлексирующей русской эмиграции, но в то же время и ловушкой, источником разочарования в себе и своей миссии. Сегодня сложно представить, чтобы кто-то из современных эмигрантов всерьез рассуждал о духе, духовном состоянии, духовной миссии и духовной смерти эмиграции. Пожалуй, именно эти абстрактные категории, которые кажутся устаревшими, объединяют почти все тексты книги.
В эмиграции материальный мир оказывается чужим, неприветливым, бедным, а сохранить можно прежде всего память, язык и представление о культурной принадлежности. Эмиграция постепенно создает собственное символическое пространство, а вместе с ним — и своеобразную территорию без границ. Это пространство способно поддерживать сообщество и сохранять связь с утраченной страной. Но одновременно оно может отдалять от реальности: эмиграция, бесконечно занятая осмыслением собственного существования, оказывается оторванной и от страны исхода, и от страны пребывания.