«Страна осталась, но родины у меня больше нет»

Воронежская активистка Евгения Каменева — о протестах, задержании, экстренной эмиграции и попытках строить новую жизнь

В декабре 2025 года воронежских активистов, 23-летнюю Евгению Каменеву и 31-летнего Александра Князева, задержали на паспортном контроле в Домодедове после возвращения из Египта. Их удерживали и допрашивали около 19 часов. Во время допроса силовики, среди прочего, угрожали и спрашивали, почему они до сих пор не уехали из России.

Спустя несколько дней пара покинула Россию, девять месяцев провела в Казахстане, а затем переехала во Францию, где попросила политическое убежище.

Каменева и Князев участвовали в митингах и одиночных пикетах, а в 2024 году работали в штабе Бориса Надеждина. В феврале 2025 года их задержали в Воронеже после акции памяти Алексея Навального. По словам Александра, в отделе полиции его избили.

«Ветер» поговорил с Евгенией Каменевой о многочасовом допросе в Домодедове, экстренном отъезде из России, жизни в Казахстане и попытке начать всё заново во Франции.

— Сейчас вы с Александром уже во Франции, в безопасности. Как вы туда попали и что происходит с вашим статусом?

— Правозащитники помогли нам подготовить кейс и подать его во французский МИД. Мы получили долгосрочные визы, приехали во Францию 13 сентября 2026 года и подались на международную защиту, на политическое убежище. Французское государство уже дало мне больше, чем Россия: здесь ко мне относятся лучше, и для меня это какой-то сюрреализм. Нам предоставили медицинскую, в том числе психиатрическую помощь. Скоро должны выделить жилье.

— Вы воспринимаете отъезд как полный разрыв с Россией?

— Нет. Я продолжаю любить свою страну, но я не могу строить жизнь на фантазиях о том, что через пять лет в России всё станет нормально. Это разрушительно. Возможно, когда-нибудь я приеду туда туристкой и снова уеду. Возможно, вернусь насовсем, когда там будет безопасно. А возможно, этого не произойдет никогда.

Во Франции я хочу делать социальные проекты, помогать людям, которые будут приезжать сюда, разобраться в административном пути получения убежища. Я уже начинаю понимать, как устроена эта система. Возможно, поеду в Париж, познакомлюсь с организациями и форумами, которые помогают эмигрантам. Хочу выйти здесь на одиночный пикет с плакатом «Остановите войну», хочу помогать украинцам.

Сейчас я понимаю, что непосредственно изменить ситуацию в России могут прежде всего люди, которые там остались. Если я просто буду сидеть в интернете, писать посты и что-то рассказывать, это мало что изменит. Нужно делать конкретные дела, помогать людям — этим я и хочу заниматься.

— В декабре 2025 года, возвращаясь из Египта, вы с Александром были задержаны в Домодедове и провели в транзитной зоне около 19 часов. Расскажите, как вас задержали, что спрашивали сотрудники ФСБ и что произошло дальше?

— Мы около двух недель отдыхали в Египте и отмечали там мой день рождения. Когда мы вернулись и подошли к паспортному контролю, нас задержали. По моему ощущению, сотрудники не знали о нашей политической деятельности и, кажется, вообще не понимали, кто мы. Уже утром, вероятно, после звонков в Воронеж, меня вызвали отдельно и сказали: «А чего ты сразу не сказала, что ты у нас такая интересная? У тебя и пикет был, и на митинги ходила». Почему мы изначально попали на дополнительную проверку, я до сих пор не знаю.

От нас потребовали разблокировать телефоны, семь или восемь часов сотрудники пытались нас сломать. Обещали: «Разблокируйте, будем смотреть при вас и сразу отпустим». Было очевидно, что верить этому нельзя.

Мы находились в закрытой транзитной зоне, куда не мог пройти адвокат. Связаться с близкими удалось только благодаря чужим людям: мы просили телефоны у пассажиров. Я помнила номер мамы и сумела ей позвонить. Нам не давали нормального доступа к воде и еде — сотрудник просто показал на торговый автомат, где всё стоило очень дорого. Мы сменили две смены сотрудников и поняли, что нас могут держать сколько угодно. В какой-то момент мы сказали: «Заберите телефоны, только отпустите нас», — и разблокировали их.

Сотрудники лазили везде: по контактам, подпискам, перепискам, фотографиям, также проверяли, есть ли украинские номера. Конечно, они были: я из Воронежской области, у меня друзья и родственники в Украине. Украинский — мой первый язык. Они спрашивали, откуда я его знаю, а я отвечала: «Я из Воронежской области. Откуда мне еще его знать? Это наши родственники, а не какие-то враги».

У меня в телефоне было много всего. Они находили старые снимки и пытались представить их как новые, открывали личные фотографии, показывали их друг другу и, как мне показалось, фотографировали на свой телефон. У меня также есть закрытый личный канал для друзей. Там я писала вещи, которые вслух в России было страшно произносить и за которые при желании можно было найти не одну статью. Они это тоже читали.

Они осматривали вещи, спросили, есть ли у меня татуировки, и я открыто сама их показала. При этом рядом не было сотрудницы-женщины. Сашу тоже раздевали и искали на нем татуировки, однако у него их нет.

В телефоне они нашли медицинские документы с информацией о биполярном расстройстве. После этого сотрудники сказали, что поставят меня на психиатрический учет и госпитализируют. Для меня карательная психиатрия страшнее российской тюрьмы. Сотрудники также предлагали записать видео, где я скажу, что меня «бес попутал» и я изменила мнение. Я отказалась.

— О чем именно вас допрашивали?

— Практически обо всём: почему я хожу на митинги, что мне не нравится в России, кто нас спонсирует, есть ли родственники в Украине, почему мы не уезжаем из страны. Я отвечала: «Почему я должна уезжать? Это моя родина». У меня в Воронеже семья, имущество, собака, младшая сестра. Я получила в России образование, хотела лечить животных. Я патриот своей страны, не убийца, не насильница и не воровка. Мне кажется, они действительно верят, что мы враги и что за идею никто ничего делать не станет.

Один из них разговаривал относительно нормально: сказал, что я похожа на его дочь, и посоветовал уезжать. Вообще за время задержания мне это дважды сказали. Возможно, кто-то действительно меня пожалел.

Когда мы находились там уже больше двенадцати часов, я потребовала бумагу, чтобы написать жалобу на недопуск защитника и отсутствие еды. Тогда сотрудник сказал: «Сейчас придут оперативные сотрудники и ответят на ваши вопросы». Для меня слова об оперативниках означали уголовное дело. Я посмотрела на Сашу и подумала: спешить уже некуда. Я понимала, что если дело дойдет до суда, то я сяду.

По документам допрос продолжался один час и одну минуту, хотя фактически нас удерживали около 19 часов. Нас все-таки освободили, но почему и кто принял такое решение, я точно не знаю. Возможно, кто-то пожалел, но думаю, решающую роль сыграла огласка в медиа. Когда история становится публичной, действия силовиков начинают рассматривать под микроскопом. Возможно, им просто не было нужно еще одно громкое политическое дело. Думаю, нам дико повезло.

После освобождения мы, конечно, были в шоке. Нас встретил мой отец, забрал нас из Москвы на машине и отвез в Воронеж, но дома мы не появлялись — прятались.

Я не увидела маму и не смогла с ней попрощаться. Успела попрощаться только с младшей сестрой и отцом. По дороге рассказывала, что произошло, и повторяла: если останусь, меня посадят. Мы боялись, что нас отпустили в Москве только затем, чтобы делом занялись уже воронежские силовики.

За сутки или двое мы собрались, и уже 17 декабря 2025 года, через несколько дней после Домодедова, мы пересекли российско-казахстанскую границу. Там на одном из пунктов пропуска нас снова отвели на проверку. Нас допрашивали, Саше угрожали, его раздевали и осматривали. В конце нас спросили, почему мы сразу не признались, что едем в Казахстан надолго. Мы сначала говорили, что туристы, но нам ответили: «Скажите честно — и мы вас отпустим». Так и было. При этом по сравнению с Домодедовом происходившее на этой границе уже казалось почти раем.

— Вы всё это время, до сентября, оставались в Казахстане?

— Да, около девяти месяцев. Мы жили в Алма-Ате, работали, постепенно наладили быт. Саша работал на казахстанскую IT-компанию. Я нашла друзей. Было очень тревожно, потому что Казахстан сотрудничает с Россией. Мы старались не привлекать внимания и публично не говорили, где находимся. Саша до сих пор боится полиции. Нам обоим еще нужно привыкнуть к безопасности.

— Что оказалось самым тяжелым после отъезда?

— Понимание, что не скоро увидишь родственников. Очень обидно из-за учебы: шесть лет специалитета, полгода до одного диплома — и всё пришлось бросить. Если бы я приехала во Францию с дипломом ветеринара, мне было бы намного проще, а теперь нужно переучиваться. В России осталась моя собака, но она живет с родителями, с ней все хорошо.

Самое болезненное — разлука с близкими и понимание, что некоторые встречи могут больше никогда не состояться. Страна осталась, но родины у меня больше нет.

— Расскажите о себе. Чем вы занимались вне активизма, кем работали? Когда впервые вышли на политическую акцию?

— Я родилась в Воронежской области, в небольшом поселке. В 15 лет, в 2018 году, переехала учиться в Воронеж. Из маленького поселка попала в большой город — и там уже началась вся эта движуха.

Впервые я вышла на политическую акцию в 2018 году. Потом я старалась не пропускать митинги, которые проходили в Воронеже. Ходила на акции против повышения пенсионного возраста летом 2018 года, на акции, приуроченные ко Дню Конституции, на митинг против изоляции рунета 10 марта 2019 года, на акции против обнуления президентских сроков.

— Вы уже тогда считали себя политической активисткой?

— Скорее, я просто участвовала в акциях. Ничего не организовывала: была несовершеннолетней, и мне казалось, что политика — это что-то очень серьезное, там взрослые серьезные люди. 

Я думала: если приду и скажу, что тоже хочу чем-то заниматься, меня не воспримут всерьез. Но я ошибалась.

Помню протесты в поддержку Алексея Навального после его возвращения в Россию и задержания. Потом проходили акции из-за ухудшения его здоровья в колонии и недопуска независимых врачей. Для меня это были последние большие протесты того периода.

— Что изменилось после этих акций и после того, как Алексея посадили?

— Возникло ощущение, что я со своими мыслями и своей позицией осталась одна. Было постоянное, перманентное одиночество. Не было людей, с которыми можно проговорить и проанализировать свои эмоции. Потом началась война. В тот момент я была в Москве и случайно оказалась рядом с антивоенной акцией — хотя никто не верил, что случайно.

Но в целом после 2021 года я отошла от политической деятельности: мне казалось, что все пропало. Я училась, мой первый диплом — специалист по туризму. Затем я заочно поступила на специалитет по экономической безопасности. Через год начала параллельно получать еще одно образование, связанное с биологией и ветеринарией. Ветеринаром я хотела быть с детства, хотя родители сначала были против. Когда мы уезжали из России, до одного диплома мне оставалось примерно полгода, до диплома по экономической безопасности — около полутора лет. Всё это в итоге пришлось бросить.

— Когда вы вернулись к политической деятельности?

— В конце 2023-го — начале 2024 года, во время президентской кампании Бориса Надеждина. По-настоящему политически активной я стала именно тогда: пришла в штаб, познакомилась с ребятами и начала общаться с воронежской оппозицией.

В штабе я собирала подписи за выдвижение Надеждина. Саша находился в самом штабе: инструктировал сборщиков, объяснял, как правильно оформлять подписи, и занимался административными делами. У него уже был гораздо больший опыт политической работы и наблюдения на выборах.

Помню, как я увидела очередь, которая начиналась в кабинете, выходила на улицу и заканчивалась за углом здания. Тогда я поняла, что, оказывается, не одна. Пусть я не знаю лично каждого из этих людей и никогда со всеми не познакомлюсь, но если людям в России дать хотя бы маленькую возможность выразить свою позицию, они ею воспользуются.

Ощущение одиночества исчезло. Оказалось, что людей, которые против войны, очень много.

С Александром я познакомилась именно в штабе: когда я пришла, он проводил инструктаж. Он был не руководителем, но человеком опытным и знающим. Я увидела высокого красивого мужчину, который еще и политически активен и думает примерно так же, как я. Для меня это было почти идеально. После начала войны и мобилизации мне казалось, что многие мужчины, которые могли бы подойти мне по жизненным взглядам, уехали и почти никого не осталось. А когда встретила Сашу, подумала: наверное, это судьба.

— В ночь на 1 марта 2024 года вы вместе с другими воронежскими активистами ехали в Москву на похороны Алексея Навального, но вашу машину остановили почти сразу после выезда из Воронежа. Что было дальше?

— Мы ехали из Воронежа в Москву по трассе М-4, чтобы к утру попасть на похороны. Практически сразу за Воронежем сзади загорелись полицейские мигалки, нам приказали прижаться к обочине. Мы остановились. Затем появилась еще одна машина, из нее выскочили люди в масках. Они не представились, не показали удостоверения. Я до сих пор не знаю их имен и кем именно они были.

После чего начался досмотр машины и наших вещей. Затем нас отвезли в отдел полиции по Рамонскому району. Там мы провели больше двенадцати часов. После этого нас отпустили без протоколов.

Сначала с нами обращались довольно грубо. Один из моих знакомых, по выражению силовиков, начал «качать права» — хорошо знал закон и пытался на нем настаивать. Его увели в другой кабинет и, по его словам, несколько раз ударили. Когда в отдел привезли людей из второй машины и нас стало больше десяти, сотрудники начали разговаривать культурнее.

Мне не возвращали телефон. Я объясняла, что должна позвонить маме: мы ехали зимой ночью по трассе и к этому времени уже должны были быть в Москве. Мама могла решить всё что угодно и волноваться. Мне отвечали: «Вы же добровольно отдали телефон». Я говорила: «Тогда я его добровольно забираю», — но телефон все равно не отдавали. Таблетки остались в машине, в сумке, и мне приходилось отдельно просить, чтобы меня отвели в туалет и дали их принять.

— Вы после освобождения все-таки поехали в Москву?

— Нет. Когда нас выпустили, похороны уже закончились. Водитель и все остальные были в шоке. Мы поняли, что ехать больше некуда, развернулись и вернулись в Воронеж.

— Через год, в первую годовщину смерти Алексея Навального, вы вышли на одиночный пикет. Как все произошло?

— В первую годовщину смерти Навального, 16 февраля 2025 года, я вышла на пикет в Воронеже у памятника Осипу Мандельштаму. Я ничего не планировала заранее, просто поняла: если промолчу из страха, значит, со мной можно делать все что угодно. Примерно за полчаса до выхода напечатала плакат с фразой: «Не бойтесь. Это наша страна, и другой у нас нет». Это слова Алексея Навального.

Я возложила цветы и попросила Сашу отойти подальше. Он снимал меня на телефон. Со мной пришли две подруги, но я тоже сказала им не приближаться, что бы ни происходило. Затем развернула плакат.

Ко мне сразу подошел мужчина в гражданском, который назвался лейтенантом полиции. Он начал снимать меня и спросил: «У нас здесь что, Гайд-парк?» Я сделала вид, что ничего не понимаю. Пока мы разговаривали, я увидела, как несколько мужчин в масках тащат Сашу. В тот момент мне показалось, что его могут убить. Я не понимала, куда его уводят, но сама уйти не могла и продолжала стоять с открытым плакатом. Полицейский отдел находился буквально через дорогу от памятника.

— Вас тоже доставили в отдел?

— Да, но со мной разговаривали относительно нормально. Я решила не вступать в конфликт: какой смысл ругаться и давать повод для провокации? Отдала плакат. Они шутили, что я напечатаю новый, я ответила: «Надо будет — напечатаю». В Воронеже политическая тусовка небольшая, поэтому они прекрасно знали, кто мы.

Я спрашивала, где Саша, а мне отвечали: «Не знаем. Пишите заявление о пропаже». Я сказала, что буду писать заявление о похищении. Лейтенант начал давить: «Проблем захотелось?» Позже Саша рассказал, что его держали в каком-то актовом зале, били и требовали разблокировать телефон, но он отказался. В какой-то момент к ним пришел тот самый лейтенант, затем он вернулся ко мне, сказал, что Сашу скоро отпустят, и велел мне уйти.

Мне предложили написать объяснение. Я спросила: «Что мне объяснять?» Одна из сотрудниц сказала примерно так: «Сошлись на 51-ю статью Конституции и иди с богом». Я воспользовалась правом не свидетельствовать против себя и ушла. С Сашей в подобных ситуациях обращались намного жестче.

— Повлиял ли этот эпизод на ваше решение об эмиграции?

— Я уже понимала, что когда-нибудь придется уехать, но представляла себе нормальную, подготовленную эмиграцию: закончу учебу, получу диплом, найду работу, выучу язык и только потом перееду. После смерти Алексея мне вообще казалось, что исчез человек, способный своим словом поднять людей и дать им мотивацию что-то менять. Появлялись мысли оставить политику и заниматься своей жизнью. Но полностью уйти из политики у меня не получилось, а эмиграция оказалась экстренной.

— Вам не казалось всё это время, что заниматься активизмом бессмысленно в нынешней России?

— Меня не раз спрашивали: «Зачем ты это делаешь?» Но мной всегда двигали злость и непонимание того, какие разрушительные вещи происходят вокруг. Всё это ненормально. Такого не должно происходить.

Много раз я думала, что не стоит идти на митинг, потому что это всё равно ничего не решит. Но потом акция начиналась, и, чтобы мне не было стыдно перед самой собой, я вставала и шла. 

Если хочешь изменить мир, нужно начинать с себя. Неправильно сидеть и ждать, что кто-то всё сделает за тебя.

Если однажды мой ребенок спросит меня: «Мама, а что сделала ты, чтобы всего этого не было», — я хочу иметь возможность ему ответить: «Мне не стыдно перед самой собой, моя совесть чиста, и я сделала все, что могла».

Кроме того, еще в 2015 году я впервые побывала за границей и познакомилась там с ребятами из Эстонии, Польши, Литвы и Латвии. Я смотрела, как живут мои ровесники в других странах, какие у них есть возможности, и не понимала: почему Россия настолько богатая страна, у которой буквально вся таблица Менделеева в Сибири, но я не могу позволить себе поехать за границу?

— Какие у вас планы дальше, во Франции?

— Поступить в университет, выучить французский и жить дальше. Я познакомилась с местными девушками моего возраста. Когда рассказываю, что я политическая активистка из России и оказалась здесь из-за выступлений против Путина, никто не говорит, что я выбрала неправильный путь или должна была молчать.

В России я не могла свободно рассказать о себе, а свобода для меня очень важна. Я хочу говорить то, что думаю, и не хочу бояться. Если начну бояться, значит, они победили. Но они не победили.