Роман Удот: «Общая картина этих выборов — коллапс»

Интервью «Новой-Европа»

Электоральный эксперт Роман Удот, сопредседатель организации «Голос» с 2013 по 2023 год, по итогам прошедших выборов в Госдуму написал, что никогда не видел такого слома электоральной системы России. В течение трех «выборных» дней Удот был в первом ряду тех, кто собирал информацию о разнообразных фальсификациях, прежде всего о фальсификации самой явки. Наблюдатель рассказал «Новой-Европа» о механизмах того, как власти экстренно спасали «Справедливую Россию», «рисовали» явку и как сейчас можно вычислять реальные результаты.

— На Breakfast Show вчера утром вы говорили, что полной картины выборов и нарушений еще нет. Что изменилось теперь?

— Меня потрясла, честно говоря, реанимация «Справедливой России». Это было какое-то очередное чудо. Чудо! Принесли его домой — оказался живой.

«Справедливая Россия» не проходила. Она динамично падала, ушла под 5%. И потом вдруг на последних полутора процентах всё изменилось.

Добавили всего полтора процента протоколов, но в них у «Справедливой России» вдруг оказалось больше чем в два раза по голосам. И она прошла пятипроцентный барьер. Теперь они гордятся этим.

Мы уверены, что это было сделано преднамеренно. Сейчас пытаемся восстановить картину, найти какие-нибудь таймстемпы, посмотреть. Но пока мы говорим об аномалии, которая возродила «Справедливую Россию» из пепла.

Признаки переписывания уже появились, но переписывания у нас и раньше были. А вот партия, которая на последних полутора процентах вдруг скачкообразно прыгает и оказывается в Думе, — это что-то новое.

— Переписывание — можете, пожалуйста, напомнить, что имеется в виду?

— Когда у тебя на руках остается копия протокола, где, скажем, у «Единой России» 180 голосов, а потом ты заходишь онлайн и видишь, что по этому УИКу у нее уже 280, — это переписанный протокол.

Комиссия дожидается, когда уйдет наблюдатель, или члены комиссии едут в ТИК без него, там переписывают протокол и вводят его в систему ГАС «Выборы». В итоге у наблюдателя на руках остается протокол с одной цифрой, а официально онлайн появляется другая.

— Как выглядит эта возродившая «Справедливую Россию» аномалия?

— Когда было обработано 96% протоколов, «Справедливая Россия» не проходила в Государственную Думу, а потом, когда было обработано 97,5%, она прошла. У «Справедливой России» до этого было 4,9%, и вдруг в этом довеске оказалось 12%.

А «Единой России» в этой полуторапроцентной добавке, если до этого было 57%, оказалось 65%. Тоже не в 2,5 раза больше, как у «Справедливой России», но какая-то хитрость там была. Добавили любимой правящей партии. Это не сильно повлияло на ее процент, но просто такая радость — порадовать партию родную.

Это довесок еще странен тем, что, если в среднем в протоколе было порядка 750 голосов, то в этом волшебном — 1000–1050. То есть он еще и в полтора раза больше по объему.

— Вы писали в твиттере, что реальная явка на выборах могла составить около 40% при официальных 59%. Как работает установление реальной явки? Как можно понять, какая реальная, а какая нереальная?

— Они говорят, что у нас 59% явки. Но в разные годы было и 56%, и 54%, и 60%. То есть, были явки и выше, и ниже.

Реальная явка оценивается статистически. Когда мы смотрим на распределение участков, есть то, что называется нормальным распределением. Математически давно показано, что случайная величина распределяется нормальным образом, и явка на участках тоже должна давать такое распределение: большинство участков оказывается примерно в одном диапазоне, а участков с очень маленькой или очень большой явкой должно быть мало.

И если мы вдруг видим большое количество участков, которые сильно выпадают из этой картины, мы можем посмотреть, что будет с общей явкой, если убрать эту аномальную часть. Вот это мы и называем математически ожидаемой нормальной явкой.

Есть и другие методы анализа. Например, мы видим, что на участках с очень высокой явкой одновременно оказывается очень высокий результат «Единой России», иногда 100%. 

Как это может быть? Это может быть вброс: просто за «Единую Россию» вбрасывают — явка растет, и результат «Единой России» растет.

Конечно, это совмещается и с наблюдением на земле. Когда люди говорят, что на участке был вброс, есть фотографии и видео, а потом мы видим, что результаты этого участка еще и статистически выпадают из общей картины.

Статистический анализ вообще позволяет выявлять фальсификации, например, в соцопросах. Когда соцопроснику платят за анкету, он может сесть на лавочку и начать выдумывать ответы. А потом заказчик берет результаты и говорит: «Хоба, у тебя нет нормального распределения».

Потому что тот, кто рисует ответы на лавочке, не знает, что приносят честные опросники. Он берет цифры из головы, и в результате его анкеты выпадают из общей картины.

С голосованием примерно то же самое. Бюллетень — это, в принципе, такая анкета. Если результаты начинают выдумывать, после публикации данных можно увидеть, как они выпадают из общего распределения.

— В том же посте вы писали, что админресурс «выжали досуха», дабы обеспечить явку. Что это значит?

— Мы многие годы наблюдаем за выборами, и пришли к выводу, что 15–20% — это то искажение [явки], которое можно обеспечить админресурсом.

Как администратор, ты можешь начать вбрасывать, можешь гнать бюджетников, привлекать их с помощью лотерей и подарков. Можешь говорить учителям: «Зовите родителей учеников». Но не все же пойдут.

Мы эмпирически, на опыте увидели, что у власти не получается бесконечно надувать явку или результаты партии власти. А явка — это самое сложное, что можно сфальсифицировать. С результатами ты можешь сесть в уголочке и рисовать — это потом ловится только статистически. А явку видно воочию.

Поэтому для власти желательно, чтобы как можно больше людей прошло мимо наблюдателя, чтобы тот заполнил «шахматку», а потом увидел официальные результаты, большой разницы не обнаружил и смирился с поражением своей партии. Хотя на самом деле эти люди могли проголосовать по-другому. Но это уже тайное голосование.

Поэтому речь идет о том, что власть может надуть явку до 20%, а больше у нее просто нет людей. Ей нужны бюджетники, муниципальные служащие. Часть из них не пойдет [голосовать], даже будучи зависимыми. А все остальные — свободные художники: студенты, пенсионеры. Пенсионеры, кстати, часто зависят от соцработников, но тоже до определенных рамок.

А остальные — взрослые, самостоятельные люди, работающие в частном секторе. На них не надавишь.

Тем более сейчас, когда все уже устали от войны, от этих дронов, от пожаров, отсутствия бензина, от того, что вообще-то позорно быть страной-агрессором.

Эта страта свободных, независимых людей — она большая. Зависимых людей мало, и не все из них идут под дудку руководства.

— Что вообще необычного вы заметили на этих выборах? 

— Возрождение «Справедливой России». Плюс [глава Центральной избирательной комиссии] Элла Памфилова сказала, что какая-то системная партия пыталась внедрить вредоносное ПО.

Всё остальное — это расползание старых болезней, старой опухоли. Да, были у нас и раньше вскрытия пакетов, но никогда не было в таком количестве. Всё это расползлось на Дальний Восток, на Сибирь.

Новых [способов фальсификаций] немного, но они тоже нас удивляют. Из нового — это московский катарсис этот с бюллетенями, это вредоносное ПО, это голосование на оккупированных территориях, которого никогда не было. Это голосование при военном положении, которого никогда не было. Это голосование на 12 дней в Воронеже и в шести российских регионах, которого никогда не было.

При этом это всё еще расползание старой болезни на новые регионы. Многие сейчас говорят, что Сибирь и Дальний Восток превращаются в султанат. Но количество пойманных там фальсификаций резко выросло.

И я бы очень хотел, чтобы в этом был какой-то позитив. Потому что количество пойманных фальсификаций говорит не только о том, что они есть, но и том, что их кто-то ловит.

Здесь наложились два фактора. А — фальсификации есть, потому что из системы пытались выжать максимальные результаты. И Б — были охотники за фальсификациями, люди, которые ловили, фотографировали и выкладывали в сеть. Их задерживали, их били, и они об этом тоже сообщали.

Вот это главное.

Мне кажется, то, что произошло, очень похоже на 2011 год, когда тоже большое количество избирателей, граждан пошли наблюдателями, тоже были обнаружены фальсификации, и это привело к массовым протестам.

Из-за войны, из-за репрессий, невиданных в России, конечно, сейчас, из-за отсутствия лидеров — живых, как минимум, — сейчас этого не может произойти. Но это сейчас не происходит. А может, завтра произойдет.

— Резюмируя, кажется ли вам, что на этих выборах было аномально много фальсификаций? Или скорее мы узнали больше о том, что они были? 

— Скорее мы узнали больше. Конечно, мы не можем говорить о том, чего не видели. Цифры были всегда, но это не суперцифры, не 146%.

В этом году, конечно, тоже были глюки. Например, они ввели систему ГАС «Выборы» 2.0. И эта система легла, начались сбои. Это тоже отнести к необычности этой ситуации.

Но для меня эти выборы в целом — это коллапс. Мне просто удивительно, что мы разглядываем детальки, не отдавая себе отчет об общей картине. А общая картина — коллапс.

И не зря Элла Александровна [Памфилова] говорит: «Мы в наше турбулентное время будем придумывать новые законы и новые положения». Это говорит о том, что она сама осознает, что система не справилась. Она может назвать это турбулентным временем, а я могу назвать коллапсом.

«Турбулентное время» для избирательной комиссии — это еще хуже звучит. Вообще избирательная комиссия — это вертикаль власти, это основа, она должна быть незыблемой. Мы должны верить, что это базис, что на этих цифрах мы строим наш законодательный орган, который потом будет придумывать по каким законам нам жить.

А она вдруг заявляет про турбулентное время. То есть турбулентное время нам вынесло эти цифры. Я говорю уже о «Справедливой России»: не проходила — бац, и турбулентным временем ее забросило в Думу.

Ну как мы можем жить под этими людьми? Как мы можем доверять им, что они представляют наши интересы, что они мудро руководят нами, если они продукт турбулентного времени?

То есть даже язык Памфиловой говорит нам об этом. Ее фразы, построение ею фраз говорят о том, что она видит то же, что я вижу.

Она видит коллапс, она видит турбулентное время, с которым она хочет очередным постановлением справиться.

Но не в постановлении дело. Они и так уже издали столько, что никто и разобраться не может.

Дело в том, что действительно сшиблись требования Кремля, цифр — и требования людей. Мир и война сошлись. Если Кремль требовал партию войны, люди требовали партию мира.

И на этой сшибке появилась у нас турбулентность — система не выдержала. Это породило тот коллапс, который мы наблюдаем. Или «турбулентное время», как выражается теперь глава комиссии.