Скажи «Изюм»

Пятиэтажка

Видеосюжет

Мужчина в кожанке идет вдоль руин дома № 2 на улице Первомайской, ныне улице Памяти. Смотрит прямо перед собой не моргая.

— Яцентюк Наталья, Кравченко Ольга Михайловна, Кравченко Виталий Петрович, Кравченко Дмитро Витальевич, Кравченко Олексий Витальевич, Кравченко Арина Витальевна, Копыл Зинаида Васильевна…

Контекст: российская армия весь март 2022-го штурмовала город Изюм, взяв его в осаду. В небе кружили самолеты-бомбардировщики. Первые пять авиабомб упали в самом центре: три в парке, еще две — на школьном стадионе. На эту жилую пятиэтажку бомбу сбросили в девять утра 9 марта. Погибло по меньшей мере сорок четыре человека.

Голос у мужчины ровный: 

— Арине было три с половиной годика. Олексию десять исполнилось бы, Диме четырнадцать. Арина — моя внучка, и она мне спасла жизнь: «Дедушка, принеси чаю!» Жена говорит: «Миша, я с тобой». — «Обувайся, — говорю, — жду тебя возле лестницы». Вышел, а она осталась там навечно. Моя семья — жена, Яцентюк Наталья, тетка, дочка с зятем, внуки…

Мы все были в одном подвале. Я беру термос и чайник, выхожу на лестничную площадку, чтобы подняться к себе. Газа уже не было, на балконе нашей квартиры на втором этаже стоял мангал, там готовили еду. И в этот момент взрыв. Меня закинуло под металлическую лестницу, и я потерял сознание. Сколько времени прошло, не помню. Очнулся и понял: дом разбит, подвал завален.

Мне привалило обе ноги. Я стал кричать, реветь, звать своих. Никто не отзывался. Слышал, как звала на помощь соседка, Галушко Раиса. Я не мог помочь ей. Достал телефон, начал звонить, связи не было. Со злости выбросил телефон. Потом потихоньку одну ногу вытянул, а вторую — никак: снизу бетонный блок, сверху кирпичи вперемешку с книгами. С верхнего этажа капала вода, книги размочило, я вырывал по страницам, и получилось вторую ногу освободить.

С боковой стороны подвала кричали. Мы с Серегой смогли открыть двери, кого удалось, вытащили из-под кирпичей. Свахе живот распороло, но она выжила. И еще там находился Саша Бондаренко. Ему лицо распороло полностью, зубы видны. Через месяц Сашу достали. Раису Галушко тоже плитами привалило. Сложилась плита, поднять нельзя самим. Люди ей приносили воду. Через несколько дней Раиса там и умерла.

С 5 марта сильно бомбили, потому спустились семьей в подвал. Окон в доме не было уже ни у кого. Матрасы, одеяла, подушки снесли. Я бегал наверх, носил детворе поесть — холодильники же полные, мясо и всё прочее, крупы, макароны.

Я каждый день потом сюда приходил, пробовали самостоятельно с хлопцами разбирать, но что там без техники… 30 марта волонтеры раздобыли экскаватор. А с 1 апреля они (россияне. — Прим. авт.) допустили эмчеэсников наших, изюмских, с инструментами, бензопилами. 13 и 14 апреля достали моих. Вон там, где сейчас мемориал, я положил двери разные, и на них — свою семью… Похоронил на кладбище, как ехать на Боровую. Для детворы сделал братскую могилу, сам сбил из досок гроб.

Раскопки шли до 1 мая. Людей можно было узнать, хоть прошло время: как в пленке, лежали в известковом растворе. Кислород туда не поступал, тела не загнивали. Не нашли до сей поры девять человек. Тут и из соседних домов прятались: три семьи из дома № 3. Чумаки вообще в другом районе жили, проходили мимо, но началась бомбежка, и спустились в наш подвал — муж с женой, дочка и сын. И всё… 

Михаил Яцентюк отирает лицо ладонями, как будто хочет проснуться, очнуться от кошмара:

— Ой, боже-боже, чтоб они были прокляты, вся их нация. На наших костях себе добывают славу. Что им, мало земель? Не могут у себя навести порядок, так дал команду напасть на Украину. Сука такая, сидит у власти столько лет… «Величие, величие!» Будьте прокляты.

За кадром: гигабайты видео и бутылка водки

После освобождения Изюма Владлен Ноль взял в СБУ журналистскую аккредитацию, необходимую для работы в таких местах, собрал вещи, сел на поезд, который снова начал сюда ходить, и открыл собственным ключом квартиру на пятом этаже хрущевки в самом центре. Поставил портреты родителей за стекло полированного серванта (до сих пор называет их «папочка» и «мамочка»), осмотрелся. С потолка рухнули большие куски штукатурки, что неудивительно при таких обстрелах: дом еще счастливчик, жить можно.

Влад знал этот город с рождения. И судьба его была предопределена пятьдесят пять лет назад, когда молодой фотокор местной газеты Иван Шевченко «щелкнул» прямо на улице его молодую маму-блондинку с коляской, где спал первенец. Он не просто спустя десятилетия разыщет в архиве тот экземпляр издания, но и фотокора найдет. И запишет с ним видеоинтервью, такое, как делал всегда: с документальной точностью деталей эпохи, искренними эмоциями, без себя и своих вопросов в кадре. Телеоператоры не бывают на виду.

Потому после полугода российского ада оккупации — с телами на улицах, что глодали, обезумев, бывшие домашние псы; после ям в лесу, куда свозили останки из пыточных; после зданий, пробитых авиабомбами насквозь, до подвалов, заполненных людьми, — Изюму пришлось еще раз пройти сквозь это страшное время. Теперь — через воспоминания. Вряд ли с человеком со стороны, пусть и безупречным мастером общения, свидетели и уцелевшие жертвы преступлений стали бы говорить так откровенно, как со своим, изюмским, — с Владом.

Каждый раз нес гигабайты отснятого материала и боялся пересмотреть, не то что редактировать. Просто сливал в архив, на комп. 

Влад записал больше полусотни историй, трагическую основу документального проекта «Мой Изюм». И сейчас привел меня к дому на улице Памяти:

— Рядом стояла такая же пятиэтажка, только полностью разбитая. Снесли, — показывает на россыпь кирпичей под снегом.

Среди кустов в ледяной луже отражаются в воде разноцветные игрушки, портреты, лампадки, цветы из пластика. Две рваных части здания разделяет огромная, как кратер, воронка. В открывшейся перспективе виднеется купол Николаевского собора. Ни души вокруг, если не считать двух чешских журналистов, пробирающихся к Владу за комментарием, — удача! Потом Влад с профессиональным интересом осматривает камеру коллеги, они перебрасываются репликами:

— Куда дальше теперь?

— Никуда. Я здесь живу.

— О… — произносит чешский журналист.

Бармен

Видеосюжет

Мужчина в черной трикотажной шапке, которую он не снимает в помещении (съемка происходит в квартире у Влада), то плачет, то смеется, то сморкается в клетчатый платок, то, обхватив голову, тянет шапку на одутловатое лицо, то порывается застегнуть под горло молнию на джемпере, где петличка микрофона, и Владлен еле слышно напоминает: «Не надо…»

Это Олег, по прозвищу Бармен. Нечто среднее между «аватаром», так называют спивающихся, блаженным (Олег истово, долгие годы прислуживает в старейшем, постройки XVII века, храме Изюма, Спасо-Преображенском соборе) и бродячим философом — его речь нет-нет да блеснет изысканным слогом и старым рокером, который посреди очередного жуткого воспоминания начинает нараспев, раскачиваясь, как в трансе, стонать из «Аукцыона»: «Два рыбака в остроконечных шапках… — и продолжает: — Боже, как же они? Боже, зачем они?» 

Влад объяснил мне: большинство изюмцев в оккупации старались не высовываться на улицу без самой крайней необходимости, не попадаться на глаза. Белая тряпка, повязанная на рукав, ничего не гарантировала. По городу относительно безнаказанно блуждали и видели всё только такие, как Бармен. Непьющих среди выживших после оккупации не осталось.

Слова Олега заполняют пространство комнаты:

Зайди в храм, посмотри. Влааад, я так боялся, без покаяния… Нет, я ничего не боялся. Просил себя: «Не бойся, Господь с тобой». Меня икона Николая Чудотворца спасала. Гори ваш Кремль в аду, мрази. 

Нет, батюшка Симеон не благословлял никого! (Имеется в виду, что священник Спасо-Преображенского собора УПЦ МП Украинской православной церкви Московского патриархата не окроплял святой водой российских военных с оружием. — Прим. авт.) Потому что он тоже видел Нижний город, что там сделали… Владлен, мне нужно было маму покормить каждый день. И я шел разбирать завалы с трупами за банку тушенки. А мне потом: «Хохлы, становитесь на колени, просите!» Знаешь, что такое голод? (Мать Олега, лежачая больная, скончалась совсем недавно. Оккупацию она перенесла исключительно благодаря заботам сына. — Прим. авт.).

Знаешь, я всегда лазил бухой, мне [приятель] Шут закрывал рот, а мне похуй. Какой-то голимый навстречу, из Самары, в балаклаве. Я: «Вы зачем на нашу землю пришли? Это наш мир!» Он смеется: «О, Бандера, на русском заговорил. А как вы хотели из империи выходить?» Здесь «Русич» и «Вагнер» были… (ДШРГ «Русич» — диверсионно-штурмовая разведывательная группа, боевой отряд российских неонацистов; ЧВК «Вагнер» — российская частная военная компания, действовавшая как террористическая организация и прокси-силы РФ под руководством Евгения Пригожина. — Прим. авт.). Знаешь, как они в Изюм заехали? Четыре джипа — и на первом контрабас сверху привязан: музыканты.

Ты снимай, снимай, Влад. Блядь, я не думал, что это скажу. Я видел фашизм. О Буче помнят. Про Изюм забыли. Ты видел мозги своего друга? Влааад, они розового цвета. Я их прикрывал, чтобы собаки не слизали. Русские люди, мы придем к вам, чтобы стало как у нас.

За кадром: бабушка Клава и ее француз

Кстати, Влад — сокращенное от Владлен, Владимир Ленин то есть.

— Маме просто понравилось, как звучит, — дипломатично огибает он мою попытку идеологизировать имя.

На Харьковщине, мне показалось, Владленов хватает, особенно среди людей старшего возраста. Зато за фамилией Ноль (Влад предпочитает написание латиницей, Noll) стоит потрясающая история. 

Бабушку Клаву в ту, прошлую войну, совсем юную, во время оккупации Изюма фашисты угнали на работы в Германию. В оккупированном Эльзасе Клаву встретил и полюбил молодой француз Эдуард, столяр-краснодеревщик. Когда Гитлеру пришел капут, пара уже ждала ребенка и совершенно не хотела разлучаться, хотя уполномоченные по делам «Ди-Пи» (англ. DP, displaced persons — перемещенные лица) весьма строго занимались добровольно-принудительным возвращением всех репатриированных советских граждан назад, в Союз.

Семейное предание гласило: украинской бабушке с французским дедом чудом удалось избежать этой участи. Вскоре у пары родился малыш, названный тоже Эдуардом, будущий отец Влада, а затем — еще двое сыновей, Серж и Жан-Клод. 

Мы смотрим оцифрованные старые снимки. Три мальчика с элегантными стрижками, старшему одиннадцать, позируют фотографу.

— Ни папа, — Влад механически ставит ударение на втором слоге, он владеет французским, — ни дядя Серж, ни дядя Жан-Клод, разумеется, не знали ни русского, ни украинского. В школе их всех определили в один класс. И бабушка сидела на уроках в качестве переводчицы.

Впрочем, счастливый и прочный брак родителей Влада казался исключением в семье. После вечера танцев в Изюмском доме культуры девушка, что потом станет мамой Владлена, с восторгом объявила дома: «Я познакомилась с настоящим французом!» — «Какой еще француз, мозги тебе пудрит…» Жан-Клод увлекся алкоголем и рано умер, Серж потерял здоровье в Чернобыле. А дедушка Эдуард вдруг объявил тяжело заболевшей бабушке Клаве, что уходит к другой. Но недалеко, в соседний подъезд. Потом завелась и третья жена…

— Сыновья очень обижались на своего отца. Не хотели общаться, — вспоминает Влад.

Много позже, разбирая архивы (к такому занятию у Владлена особое пристрастие), он наткнулся на дедов снимок в форме советского офицера. Не поверил глазам. Занялся журналистским расследованием, благо работа старшим оператором на всеукраинском телеканале «Интер» открывала возможности. И привела его в тесную киевскую квартирку, где старик с военной выправкой, полковник Евсиков, облаченный по случаю в мундир с иконостасом наград, с видимым удовольствием — мол, срок секретности истек! — рассказал на камеру, как в 1945-м остановил в советской зоне оккупации молодую пару, которая ехала в неисправной машине, запряженной лошадью:

— Сказали, что два года вместе, любят друг друга и сейчас добираются во Францию, чтобы зарегистрировать брак. Я, конечно, мог не отпустить эту женщину, уже беременную. Ее следовало вернуть в Советский Союз. Но в нарушение всего разрешил уехать.

— Прошли годы. Я служил в разведке, мне понадобился француз, — продолжал Евсиков. — И решил разыскать того человека, потому что запомнил фамилию и местожительство на севере Франции. Запросил сведения. Мне ответили: «Сейчас он находится в городе Изюм Харьковской области». Поехал туда, подошел к проходной его завода. А работница проходной оказалось той самой женщиной, которую я когда-то впустил во Францию. Она меня сама узнала по шраму на лице… Вызвали ее мужа. Поговорил с ним. И забрал… хе-хе… для работы.

Тут внуку стало окончательно понятно, почему дед так легко ездил за границу в советское время.

Влад попросил чужих людей, которые давно заняли жилье покойного деда в соседнем подъезде, поискать и вернуть семейную реликвию, дедову коллекцию брелоков на двух малиновых стендах. Он помнил эти брелоки на стене с раннего детства. И еще «волшебный» светильник, привезенный из Франции, что мерцал и переливался золотистым, зеленым, синим.

Соседи пошарили в кладовке и пошли навстречу.

Мародеры. Пыточные

Видеосюжеты

Камера «ведет» по крошеву из кусков бетона, арматуры, доскам, стеклу. Зрителю надо представить, как выглядел этот по уму спроектированный особняк с садом, виноградником и гаражом для дельтапланов. Скорее всего, последнее обстоятельство оказалось причиной, по которой усадьбу Виктора Сидоренко, бизнесмена, в прошлом чемпиона СССР в составе сборной Союза по дельтапланеризму, трижды чемпиона Украины, и разбомбили, и растерзали вручную. Крупно — остов дельтаплана.

— Выходишь со двора, тут что-то вроде взлетной полосы, стартуешь — и полетел! — прикасается к дельтаплану хозяин и отворачивается.

Неподалеку раскорячились брошенные ржавые — они вообще очень быстро ржавеют — российские боевые машины пехоты. 

— Дельтапланеризм — моя жизнь, — говорит Сидоренко. — «Русский мир» пришел и ее расстрелял. С четырнадцатого года, как только война началась и они на Донбасс полезли, я выходил в чат-рулетку (интернет-сервис, который дает возможность пользователям общаться с незнакомыми людьми по всему миру. — Прим. авт.), выяснял: «Что вы от нас хотите? Мы с вами на соревнованиях встречались!» В девяностых я работал во Франции, на строительстве, заинтересовался виноделием. Занялся им в Изюме, мечтал, чтобы у нас по-европейски жили, а не по-русски. Без этих заборов до неба.

Съемка с верхней точки. Яркая куртка Виктора, который указывает, видимо, в сторону бывшего винного погреба: «Красное игристое выпили, бутыли разбили».

Виктор признается: наведывается сюда не в первый раз с намерением взять себя в руки и потихоньку начать восстанавливать. Видит всё и не может: «Ни дома, ни денег, ни здоровья уже».

Сидоренко говорит, что с началом большой войны он, человек зрелого возраста, сознательно «перешел на украинскую мову, чтобы больше не использовать язык оккупантов». 

…Парень со следующего видео отмечен как «Максим Максимов из питомника» (очевидно, имеется в виду знаменитый Изюмский питомник-дендроферма, где выращивали саженцы).

Максим шагает по длинному лабиринту с секциями-боксами. Кроме отделения полиции в места для пыток россияне превратили две школы, гаражи при железнодорожной поликлинике, одно из помещений водоканала и частный дом. Из пыточных чаще всего не возвращались, а попадали в Изюмский лес — мертвыми, изуродованными до неузнаваемости, со связанными руками, по нескольку тел в одну яму, вырытую в песке. 445 могил гражданских и одну братскую, украинских военнослужащих, обнаружили там после освобождения города. Случилось это 10 сентября. Накануне оккупанты объявили долгий, на трое суток, комендантский час. Когда срок минул, жители с опаской выглянули на улицу. Там развевались сине-желтые флаги.

Максим находит «свою» камеру. Усмехается:

— Надо же, дерьмо так и стоит. В последние дни они ведро не выносили: «А эфку (гранату Ф-1. — Прим. авт.) без кольца не хочешь?» Мы не знали, что ВСУ уже рядом.

Кормили два раза в день: консервированные щи из бутылька в сырой воде размешивали. Окно забито, неба не видно, крысы. Мы втроем сидели в абсолютной темноте, — продолжает, — Сергей, Алексей и я. Матрасы на полу пустые, вата вылезла. После освобождения я бы Сергея не узнал, потому что даже лица не мог разглядеть. Его привезли в начале лета, в шортах и футболке, а к осени я ему свою мастерку (свитшот. — Прим. авт.) отдал.

Пыточная была в бывшем тире. Свет не включали, у них налобные фонари.

Свалили лицом в пол, наступили сверху, содрали кроссовки: «Наручники на ноги!» Застегнули, и клеммы присоединяют уже к пальцам ног. Рефлекторно попытался от них освободиться. Потом противогаз надели, снова пропустили ток, и тогда я потерял сознание. Пришел в себя в камере. Так продолжалось два дня. Не задавали вопросов, вообще ничего не спрашивали. Молча мучили. 

За кадром: Джон Леннон в разрушенном городе

День серый, промозглый, и, хочется думать, именно по этой причине на улицах пусто, а не потому, что от сорокатысячного Изюма остались в основном воспоминания. Кто мог, уехал. Вместо них здесь поселились тревога и неопределенность. И те, кому ехать больше некуда.

Столбы с натянутыми антидроновыми сетками продвигаются по улицам всё дальше. Берег Сиверского Донца покрыт рядами «колючки». Но в домах, которые уцелели после бомбежек, хоть и с OSB-щитами вместо оконных стекол, есть тепло, по графику подают воду и даже свет. Влад ведет меня на экскурсию. 

Только внешние стены остались от старинного реального училища. Тут размещалась школа № 4, в которой он учился.

— Покажу вечером хронику, — обещает. — После той, прошлой войны, такие же разрушения. И восстановили.

В парке городская бронзовая скульптура, герои украинской народной сказки «Соломенный бычок»: «Были себе дед и баба…» Бабу российские военные расстреляли из крупнокалиберного пулемета. В спине у нее рваная дырка величиной с кулак.

Сожженный универмаг, разбитые автовокзал, банк, почта, дом культуры, городской архив. Тем ярче кажется уцелевший довоенный, на всю кирпичную стену, мурал с Джоном Ленноном и словами «Дайте миру шанс». Трещины, поползшие по Леннону, уже замазаны: реставрируют. 

Сильно пострадала историческая часть города. Восемьдесят процентов жилой застройки превращены в развалины. «Риба не вміє падати. Ми — теж» («Рыба не умеет падать. Мы — тоже»). Огромная черно-белая рыбина, рисунок культового харьковского арт-художника Гамлета Зинькивського, возникает в самом неожиданном, кажется, месте: за ней видны черные купола Спасо-Преображенского собора. Черные купола, контрастируя с белыми стенами, в традиции украинского (казацкого) барокко символизируют аскетизм, скорбь за грехи и стойкость. 

— Это от фосфорного снаряда, — показывает Владлен на пятиэтажку, не просто выгоревшую, а угольно-черную изнутри. — Перекрытия рухнули, на кухнях разве что вилки-ложки не оплавились. Меня жильцы водили. Они во время прилета сидели под домом, в подвале.

Прилетало в 2022-м и в местный «белый дом». Админкорпус взялись восстанавливать, к возмущению горожан, за какие-то баснословные суммы. Когда процесс уже близился к завершению, 4 февраля 2025-го, в полдень, прямо в торец, где шли работы, ударил «Искандер». Неподалеку от горсовета, возле службы социального обеспечения, как обычно, ждала на улице очередь.

— Пять человек погибли. В том числе две девочки, сестры-переселенки из Боровой. Приехали оформлять документы, мама сидела в машине. Строители принесли своего коллегу. Хватали медиков за руки, умоляли: «Сделайте что-нибудь! Он же еще теплый!» Минуту назад человек находился с ними на лесах…

Владлен не с чужих слов пересказывает. Всё снято, зафиксировано как свидетельство. Тела положили на расстеленный целлофан. Со временем на месте гибели устроили мемориал, как на улице Памяти. И установили бетонный короб с надписью «Укриття», единственное в этом роде сооружение в городе.

У очередной пятиэтажки, где большинство окон забито фанерными щитами, Влад с уважением замечает:

— Тут живет Дуванский! К сожалению, он болеет, два микроинсульта перенес.

73-летний Александр Дуванский, краевед-исследователь, постоянный автор газеты «Обрїї Ізюмщини», принял тяжелое для своей семьи решение: не пытаться покинуть город (впрочем, эвакуация и так была провалена), а документировать события «при русских». Страницы рукописного дневника прятал в стеклянной банке из-под кофе. Владлен записал видео, как после освобождения Изюма Александр Александрович откапывает в подвале свой клад, откручивает крышку, выносит на свет… В прошлом году Дуванский издал в Харькове, за собственный, разумеется, счет книгу «Ізюм в окупацїї 2022 року». Тираж пятьдесят экземпляров. Я прочла книгу за ночь. Ничего более страшного и скрупулезно изложенного не держала в руках до сих пор. У Дуванских в период оккупации бесследно пропал единственный сын. 

Другие дневниковые страницы, уже российского военного, Владлену как специалисту принес сосед, «изучавший» помещения, где жили оккупанты, на предмет продуктовых припасов: «Ты ж таким вроде интересуешься?» 

«…25 мая. Вообщем сижу тут до 1 числа а там буду думать как выбиратся из этой чортовой Украины. Вернусь домой и навек забуду что такое война», — писал россиянин (орфография и пунктуация сохранены).

Уникальные инженеры, «ИЗЮМительные музыканты»

Видеосюжеты

Считать, что Владлен Ноль решил показать город детства и юности только в картинах переживаемой трагедии российско-украинской войны, неверно.

То, что ему удалось собрать, — архивные, начиная с ХIХ века, фото, кассеты, видеопленки и так далее, — думаю, превосходит музейные фонды. Материалы, датированные десятилетием-двумя назад, вызывают нежность и боль одновременно. Достаточно взглянуть на реальность сквозь окно на кухне Влада, где осколок пробил стеклопакет… А на экране компьютера вместо руин снова стоят памятники архитектуры, по широким, без единой воронки, проспектам гуляют пары, и лес вокруг Изюма, курортная зона, куда семья Владлена каждый год выезжала в отпуск недели на две, с палатками и гитарой, не сожжен, не изрыт могильными ямами… Идея документального проекта «Мой Изюм» оказалась шире и сильнее, чем было задумано. 

Смотрю большой фильм-интервью об инженере Эдуарде Павлове, легенде Изюмского приборостроительного завода. Градообразующее предприятие, где с 1916 года изготавливали оптическое стекло, в том числе для маяков. Один из флагманов советской, позже украинской оборонки. Десятки тысяч квалифицированного персонала. Вообще, техническая интеллигенция самой высшей пробы определяла качество населения Изюма.

Завод уничтожен дронами, ракетами, бомбами, разграблен с особым рвением. Я сфотографировала главный корпус, похожий на декорации для ленты в жанре «хоррор»: уцелело лишь несколько голубых елей у проходной. Перед новым 2026 годом россияне ударили поблизости КАБом (керованой, то есть управляемой, авиабомбой) — такие, увы, уже долетают сюда — убили людей. По-прежнему боятся, что завод живой. 

Эдуарду Павлову больше девяноста. Коренной ленинградец, который давным-давно приехал, по его выражению, в маленький сладкий город и влюбился в Изюм бесповоротно. Интеллектуал с цепкой памятью и отменным чувством юмора. Вспоминает, какому испытанию подвергся от первой изюмской подруги-украинки: «Пока не выговоришь правильно «маленьке рябеньке телятко», даже не пробуй поцеловать!»

Рассказывает, как в 60-х его бригада монтировала изюмские «фонари» по всему Союзу, от Казахстана до Эстонии: «После войны около трехсот маяков надо было восстановить».

Гадать, имела ли Украина шанс избежать войны с Россией, не хочет, тоталитарный режим не умеет жить по-человечески: 

На приборостроительном успел поработать и Владлен, сразу после техникума. Правда, быстро получил перевод из отдела в заводскую радиорубку: ладно, парень, занимайся своим делом! А делом Влад считал только музыку: джаз, рок, блюз и эстраду (не спрашивайте, как сочетается).

Был диджеем на танцплощадке не для денег — для души. Водил дружбу со всеми, кто играл в ресторанах «Сиверский Донец» и «Юбилейный». Люди оказались яркие, артистичные, талант не выбирает, на какой сцене раскрыться. Следил за их судьбами, продолжал записывать истории, не пропускал ни концертов, ни фестивалей как журналист изюмского радио, а позже — городского телеканала. 

— За станком в цеху стоишь восемь часов — домой, помылся — и в ресторан! — вспоминает в кадре, смеясь, Леонид Поликарпович Сокольцов, который успевал еще и во дворце культуры вести кружок игры на духовых инструментах. Прошлую войну Сокольцов застал ребенком. Но хорошо запомнил, как после победы пленных гитлеровцев из лагеря, разбитого на главной площади Изюма, вели под конвоем восстанавливать взорванные мосты, а пленных японцев — бить дорогу в меловой горе Кремянец. Сокольцов ушел из жизни в военном январе 2026-го. Влад провожал старшего друга в последний путь. Давился слезами и снимал. В гроб музыканту положили его трубу-пикколо. 

«Много фирмы́ играли… Билли Джоэла, Стиви Уандера», — мечтательно щурится импозантный брюнет, импровизируя на фортепиано мелодию из ресторанной юности. За панорамными окнами особняка виден сад. Это Григорий Головко в 2017-м. В следующем, снятом спустя пять лет сюжете можно, если постараться, узнать и дом, поврежденный взрывом, и фортепиано. Сын Григория, Иван, показывает погреб, похожий скорее на колодец под полом, куда, выбросив банки с консервацией, прятались при обстрелах родители-пенсионеры. После оккупации, с тяжелыми контузиями, супруги Головко выехали как беженцы из Украины в Бельгию. 

Восемнадцать выпусков «ИЗЮМительных музыкантов» записал Владлен. Даже попробовал однажды летом собрать их, людей возрастных, всех вместе на танцплощадке, у эстрады, побитой осколками. Магическое место подействовало. Захотелось петь. 

За кадром: бои за возвышенность

На горе Кремянец ветер дует с удвоенной силой. Ну как «на горе» — двести метров над уровнем моря, вместо которого Сиверский Донец, чья ледяная сейчас лента делает петлю вокруг города. 

В оккупации изюмцы, преодолев блокпосты по обеим сторонам «дороги жизни», единственного не взорванного деревянного пешеходного моста, поднимались на Кремянец, чтобы поймать сигнал мобильной связи. И прокричать в неизвестность, в Украину: «Мы еще есть!» Вскоре россияне «срубили» верх стоящей здесь же телевизионной вышки ракетой. Изолировать население от информации старались полностью.

Не все, вероятно, знают, что Изюму еще с советских времен непублично позволялось проводить раз в год, 9 мая, вечернее факельное шествие. Традиция продолжилась в независимой Украине, захваченной после Майдана, по мнению российской пропаганды и поверивших ей россиян, «фашистами», — вплоть до ковидного 2020-го.

Зрелище огненной людской реки, текущей в темноте под гору к мемориалу «Атака», посвященному павшим воинам-освободителям, завораживало. Хотя Изюм-Барвинковская наступательная операция советских войск 1943 года (по умолчанию шествия посвящали солдатам, погибшим именно в ней) вошла в историю прежде всего чередой «котлов» с колоссальными потерями. В 1943-м в районе стратегической возвышенности Кремянец происходили тяжелые танковые бои, тогда же гитлеровцы обстреливали гору с воздуха.

Спустя почти восемьдесят лет, 17 марта 2022-го, российская авиация тоже нанесла удар по Кремянцу, обрушив одну из стел мемориала, что у вечного огня. А после захвата города некий «освободитель» попробовал подняться сюда на танке, ломая гусеницами гранитные ступени.

— Вниз по склону нельзя, — предупреждает меня Влад на всякий случай. — Там «лепестки» остались (противопехотные фугасные мины нажимного действия, изготовлены из пластика зеленого или коричневого цвета. — Прим. авт.).

С войной он познакомился впритык намного раньше, чем большинство земляков. Как оператор программы новостей всеукраинского телеканала «Интер» прошел в АТО, в Донбассе, все горячие точки того периода. Поездил с камерой по миру. В Каннах снимал дневник кинофестиваля; в Чили — эпопею с шахтерами, которых после завала несколько месяцев доставали из угольной лавы; в Индии делал сюжет о церемонии сжигания умерших, чей пепел бросали в Ганг. Почти два года работал в парижском корпункте телеканала. Познакомился с французскими родственниками.

Пулеметные очереди звучат то тише, то громче: зависит от ветра.

— Гу-ух! Гу-ух! — добавляется к ним тяжелый звук, аж земля дрожит.

От Изюма до линии боевого соприкосновения — тридцать километров.

Изюм Харьковской области — Киев