Фонд «Шанс на жизнь» официально существует десять лет, но на самом деле, говорит его основательница Инна Бахарева, история началась около 13 лет назад. Тогда не было ни названия, ни структуры, ни понимания, как должна выглядеть помощь. Были только индивидуальные поездки в больницы к детям и в семьи, оказавшиеся в Израиле практически без опоры.

Со временем стало ясно, что это не разовые случаи, а системная проблема: таких семей много, их становится больше, и им нужна не точечная, а постоянная поддержка. Так спонтанная помощь постепенно оформилась в фонд.

— Мы помогаем детям с онкологией и их родителям: лекарства, психологическая поддержка, помощь мамам, сопровождение в больницах, работа с сиблингами, визиты в отделения, — рассказывает Инна. — Мы закрываем те потребности, которые «проваливаются» между системами, — там, где семья остается один на один с бедой.

Отдельную роль в этой работе играют волонтеры — люди с разным профессиональным и жизненным опытом, приехавшие в Израиль из стран постсоветского пространства. По словам Инны, это сообщество людей, объединенных личным опытом уязвимости.

— Наши волонтеры — это люди из совершенно разных миров, — говорит она. IT-специалисты, учителя, студенты, молодые родители, новые репатрианты из Украины, России, Беларуси, Грузии, Молдовы. У каждого — свой путь.

Волонтер Ольга: переезд из России

Для многих волонтеров помощь детям стала продолжением их собственного опыта эмиграции, утрат и долгой внутренней работы. 42-летняя Ольга (имя изменено по просьбе собеседницы) переехала в Израиль из Москвы после начала полномасштабной войны. Сейчас она волонтер фонда. 

Политически ее семья, говорит Ольга, всегда занимала скорее нейтральную позицию, при этом с «понятной, ясной и, слава богу, общей точкой зрения». Она признает, что не была активной участницей уличных протестов: «На митинги я, наверное, ходила меньше, чем надо было, но ходила на выборы».

Первый день войны Ольга вспоминает как состояние шока. В тот день она ездила к подопечным семьям из российского фонда «Жизненный путь». А сразу после поехала на митинг в центре Москвы.

— Было очень странно, что на митинге было пусто, — говорит она. 

Ольга вспоминает, как представители власти требовали разойтись: 

— Я сказала, что не собираюсь никуда расходиться. Они тогда еще не решили, надо ли меня везти в отделение, хотя я довольно долго и настойчиво говорила им, что останусь здесь.

Потом задержали друзей Ольги, а потом она увидела, как людей на митинге бьют. 

— После трех предупреждений они сказали, что следует пройти с ними, и так я первый раз провела ночь в отделении. Было довольно неприятно.

Вскоре после этого Ольге удалось репатриироваться в Израиль, где она присоединилась к «Шансу на жизнь». Первое время волонтерство давалось ей непросто.

— Для меня было дико важно не заменять все свои российские проекты на проекты в Израиле, — объясняет она. —  Уезжать было сложно, в том числе из-за того, что я оставляю там людей, с которыми у меня были отношения.

Последние проекты Ольги в России были связаны не только с семьями, но и с помощью людям, живущим в интернатах. Эти люди не имеют возможности уехать, и каждый отъезд волонтеров только усиливает их изоляцию.

— Чем больше людей уезжает, тем меньше у них остается шансов выходить из этого интерната и делать что-то кроме того, что предлагает им почти тюремная система ПНИ в России, — объясняет волонтер.

Именно это чувство, говорит Ольга, долгое время не отпускало ее уже в Израиле: 

— Как будто я, начиная волонтерить здесь, дополнительно оставляю, бросаю тех людей, которых уже оставила, когда переехала.

Волонтер Рита: эвакуация из Украины

Рита, еще один волонтер фонда, — из Киева. Полномасштабная война вынудила ее уехать в 16 лет. 

— Я переехала в Израиль три с половиной года назад, — рассказывает девушка. — В Киеве я жила с мамой и папой. Родители в разводе, а мама замужем за гражданином Израиля. Они должны были съехаться после того, как я закончу школу, но из-за войны нам пришлось срочно эвакуироваться. 24 февраля мы с мамой и братом уехали к бабушке и дедушке в село в центральной Украине, чтобы переждать и понять, что делать дальше. У папы — жена и ребенок, и они уехали в Ирпень — это совсем рядом с Бучей. 

Я помню, как вдоль трассы ехала военная техника. Я боялась заснуть и что-то пропустить. Ты просыпаешься сто раз за ночь и проверяешь телефон: друзья, родные, знакомые. Утром, на рассвете, мы выехали. Бабушка и дедушка нас проводили, мы забрали тетю, попрощались, а они вернулись домой. Уезжать отказались. Папа и его семья тоже остались в Украине. 

Переезд совпал со старшей школой и подготовкой к поступлению. Всё, что обычно планируется годами, пришлось решать за месяцы.

— Моя жизнь очень сильно поменялась, — говорит Рита. — Когда началась война, я училась в десятом классе. Были обычные планы: поступление, документы, как у всех. Из-за эвакуации пришлось очень быстро перестраиваться: идти в израильскую школу, параллельно заканчивать украинскую, думать о поступлении, готовить новый пакет документов, подстраиваться под другие критерии. Семья разъехалась по разным странам и сильно разъединилась. Люди, которые живут не в Украине и не чувствуют войну, становятся немного другими, более «нормальными», и им бывает сложно общаться с теми, кто всё это проживает внутри страны.

Путь из Украины оказался длинным и небезопасным. 

— Мы поехали в Молдову, там было намного меньше пробок, чем на дорогах в Польшу и в другие страны: на тех границах стояли 40 километров машин, — вспоминает Рита. — Никто ничего не знал, была вероятность, что могут бомбить. Нам удалось переехать в Румынию и доехать до Будапешта, а там встретиться с отчимом, но дорога была сложной: маршрут постоянно менялся, мама переживала, что она одна, в машине нет мужчин и нас некому защитить. Я помню, мы проехали мост, а за нами уже никто не смог: его взорвали. Параллельно начиналась резня в Буче, где был папа с семьей. Две мои подруги — в Гостомеле, который сильно бомбили. Я ночью проснулась в панике: мне показалось, что они умерли. Наверное, поэтому до сих пор просыпаюсь каждую ночь — смотрю, что у всех всё хорошо и никто не написал, что умирает. Такая привычка. А папа… они не могли выехать из Ирпеня: неделю сидели в подвале, ночью сильно бомбили, зашли танки. Потом они всё же выехали на машине, меняли маршрут, по дороге встретили танк, пришлось ехать по заминированному полю. По дороге лежали трупы. Потом папе пришлось вернуться в Киев: он врач, ортопед-хирург-травматолог, нужно было принимать раненых, собирать отделение. Долг зовет. Папа до сих пор оперирует под тревогами, в Киеве не смогли нормально оборудовать операционные под землей, несмотря на хорошую клинику. 

Рита решила стать волонтером по нескольким причинам. 

— Во-первых, я хочу стать врачом, — объясняет она. — Во-вторых, моя бабушка — детский онкогематолог, я часто бывала у нее в отделении, и когда появился шанс пойти в волонтерство осознанно, я им воспользовалась. В третьих, детям нужна поддержка не только потому, что у них рак, но и потому, что Израиль — сложная страна для адаптации, особенно когда с тобой происходит такая трагедия. Хочется дать им ощущение дома, показать, что их поймут. Заполнить то, чего самой не хватало в начале эмиграции. У меня такие люди были, и я хочу быть таким человеком для других. 

О войне и России Рита говорит прямо, не пытаясь сгладить: 

— Для меня Россия — это страна-агрессор. Это всё, что я могу сказать. 

Как война в Украине изменила работу фонда

Для «Шанса на жизнь» 2022 год стал не просто новым этапом работы, а поворотным моментом, когда прежняя логика помощи перестала работать.

— До полномасштабного вторжения у нас была поддержка и из России, и из Украины — мы могли проводить мероприятия и собирать помощь без политических барьеров, — рассказывает основательница фонда Инна Бахарева. — Деньги, собранные в России, могли идти на украинского ребенка — это было нормально. После начала войны эта система рухнула практически мгновенно. Поддержка из России исчезла, часть волонтеров ушла в украинские инициативы. При этом количество семей, нуждающихся в помощи, резко выросло.

В зоне ответственности фонда остались самые уязвимые — дети с онкологическими заболеваниями, для которых прерывание лечения означало прямую угрозу жизни. Именно в этот момент в Израиль был организован спецборт из киевского ОХМАТДЕТа.

— Эти семьи прилетели в Израиль без багажа, без документов, без понимания, что их ждет. Мы взяли их под опеку, — говорит Бахарева.

Помощь потребовалась и тем семьям, которые уже проходили лечение в Израиле. Возвращение домой после окончания терапии стало невозможным. В нескольких случаях у этих семей в Украине оставались другие дети, и фонд помогал организовать их срочную эвакуацию. Параллельно «Шанс на жизнь» продолжал поддерживать украинские инициативы, в том числе отправляя медикаменты и гуманитарную помощь.

Волонтерство в фонде — это не стихийная помощь, а четко выстроенная система с ролями, правилами и ограничениями, объясняет Ольга.

— Ты не можешь просто прийти и сказать: «Я очень хороший, давайте я буду волонтером», — говорит она. — В «Шансе на жизнь» есть входной двухдневный семинар: ты понимаешь ценности фонда, фонд понимает тебя. Проговаривается, как мы помогаем, как мы не помогаем. Это важно, потому что у людей очень разная мотивация идти в волонтерство и очень разная реальная готовность. 

Внутри есть разные форматы участия — от логистической помощи до регулярной работы в больницах.

— Есть волонтеры-водители, которые отвозят семьи на обследования, — говорит Ольга. — Есть люди, которые участвуют в праздниках. Есть команда поддержки, куда вхожу и я: мы регулярно ездим в больницы и играем с детьми.

Как фонд объединяет людей

Инна Бахарева считает, что одна из важных, хотя и не всегда заметных функций фонда — создание пространства, где различия между людьми отходят на второй план.

— Израиль — страна с огромным количеством культур, языков, религий и очень разным жизненным опытом.

— говорит Инна. —  Фонд стал для многих новых репатриантов местом, где люди встречаются не как «русские», «украинцы», «израильтяне», «молдаване», а как люди. Как те, кто готов поддержать друг друга. Это пространство, которое дает опору, друзей, возможность реализоваться и почувствовать себя частью сообщества. Очень человеческого сообщества, — говорит Инна.

Ольга рассказывает, что за время работы в фонде она почти перестала обращать внимание на национальные и политические маркеры, на первом плане всегда остается конкретный человек и конкретный ребенок. 

— За время волонтерства у меня не возникало такого, чтобы я видела ребенка, или волонтера, или маму как «человека из Украины или России». Мой фокус не на этом. У меня есть человек, есть ребенок — его возраст, особенности, то, как у нас выстраивается контакт. Я не чувствую, что здесь возникает что-то другое. Единственное, у фонда есть четкое правило: мы не обсуждаем политику с семьями. Мы знаем, что есть семьи с очень разными взглядами, в том числе из России.

Для Ольги волонтерство — это способ быть рядом в самый тяжелый момент.

— Я здесь не для того, чтобы чему-то учить человека или рассказывать, как правильно жить, быть родителем или относиться к политике страны, из которой ты приехал. Я здесь, чтобы сделать трудное время в больнице менее трудным: дать ребенку знать, что к нему каждую неделю придет человек, которому важно с ним побыть, и ребенок может этот контакт выбрать, а может не выбрать. Это важно, потому что семьи и дети сталкиваются с огромным количеством того, с чем им просто приходится мириться: процедуры, уколы, химия. А мы — та часть их жизни, которая, с одной стороны, всегда есть, а с другой — всегда отменяема.

Ольга вспоминает один эпизод, который показал, как в работе фонда переплетаются язык, утрата и хрупкость детского опыта войны и болезни:

— У меня была история с семьей из Украины, с Софийкой, подопечной фонда. На первом занятии мы играли — что-то связанное с цветами. В какой-то момент мама начала переводить игру на украинский, и у меня возникло странное ощущение. Потом стало ясно: это не про злость и не про отношение ко мне как к представительнице страны-агрессора. Это про маленького ребенка, который теряет язык, и про то, как важно его сохранить. Мне сложно говорить про Софию, она не так давно умерла. Лечение было тяжелым и не помогло.

История Софии стала одной из самых трудных для фонда, говорит Инна Бахарева. Семья девочки прилетела в Израиль тем самым эвакуационным бортом из Украины. У ребенка был тяжелый онкологический диагноз. Ее старшая сестра стала донором при трансплантации, дав ей огромный шанс на спасение. Мама Софии практически жила в больнице. Фонд помогал семье с лекарствами, сопровождением и поддержкой, но девочку так и не удалось спасти.

Волонтеры о работе вместе

— Я столкнулась с людьми из России еще в школе, когда все начали приезжать сюда после начала войны, — вспоминает Рита. — Свой первый шок я пережила там, и к моменту, когда пришла в фонд, он уже прошел. В фонде я поняла, что это место, куда изначально не приходят злые люди. Это очень доброе пространство, с умными и образованными людьми, которые оказались в Израиле не просто так. У всех есть сложности — финансовые, языковые. Я очень уважаю, что люди выбирают жить в другой стране и не поддерживать режим. Поэтому я хорошо отношусь к волонтерам из России.

Когда украинцы и россияне оказываются рядом в больничных палатах, говорит Рита, их разный опыт отходит на второй план.

— Когда мы вместе помогаем детям, я всегда чувствую одно: дети ни в чем не виноваты. У меня проукраинская позиция, и я бы не стала общаться с человеком, который поддерживает войну. Но с детьми всё вообще не про это.

Для меня все дети — просто дети. Поэтому я никогда не чувствую конфликта, работая с детьми из разных стран.

Ольга и Рита познакомились уже в больнице, где начали волонтерить вместе. 

— Я воспринимаю Риту как включенную очень юную волонтерку, будущего медика. С ней классно работать, — говорит Ольга.

— В команде мне очень комфортно — как будто рядом есть кто-то взрослый, кто поддержит, — делится Рита. — А я могу принести что-то свое, из моего поколения. Мне нравится это сочетание разных характеров и возрастов. С Ольгой я себя чувствую так, как будто я с мамой.

Война в Израиле и шанс на жизнь

Если война в Украине стала для фонда и его волонтеров точкой разлома и резкой перестройки работы, то осенью 2023 года война пришла уже в сам Израиль. Для «Шанса на жизнь» и людей, которые в нем работают, это означало новый этап — когда помощь детям пришлось выстраивать в условиях войны в стране, ставшей для них домом.

— Израильская война для меня лично очень отличается от украинской. Это тоже очень страшная война, но я бы сказала, на четыре из десяти по сравнению с тем страхом, который я испытывала тогда, — делится Рита. — Я не говорю, что не отношусь к ней серьезно, но я больше уверена в позитивном исходе и в том, что мы, скорее всего, будем живы. Я больше уверена в защите Израиля и в том, что у нас всё будет хорошо. Я поймала себя на мысли: в Украине очень не любят граждан России, и моё мнение там, скорее всего, непопулярно, потому что я встретила очень много хороших людей из России, мои лучшие друзья — из России, я познакомилась с ними здесь. Когда началась война в Израиле, мне было искренне жаль, что им приходится это переживать. У меня никогда не было мысли «пусть почувствуют». Наоборот, мне очень жаль, что они через это проходят.

Для фонда война в Израиле стала еще одним дополнительным уровнем нагрузки. 

— После 7 октября больницы работали в режиме чрезвычайной ситуации, — объясняет Инна. — Мамы с детьми жили в убежищах. Процедуры проходили под сирены. Многие наши семьи оказались в панике, в изоляции, без возможности даже встретиться с волонтерами. Фонд стал для многих безопасным местом — и для подопечных, и для волонтеров. Мы запустили временный проект и начали навещать семьи не только в больницах, но и дома: привозили еду, лекарства, просто были рядом. Несмотря на страх, тревогу, личные потери, волонтеры продолжали работать. И это до сих пор вызывает у меня огромное уважение.

Одна из историй этого периода стала для команды переломной. В 2022 году из Одессы приехала семья — девочка Настя, два ее двоюродных брата, мама и бабушка. У Насти диагностировали острый лимфобластный лейкоз. Девочка пережила несколько рецидивов, операцию и трансплантацию костного мозга. В ночь на 16 июня 2025 в дом, где жила Настя с родными, попала иранская ракета. Вся семья погибла. Сотрудники фонда стали официальными представителями семьи — занимались поисками, опознанием, держали связь с родственниками. 

— вспоминает Рита. — Но это был и момент, когда мы сплотились командой: потому что и украинцы, и волонтеры из России одинаково переживали эту боль. И это тоже сближает.

Пожелание на Новый год

В конце года разговоры о войне и о волонтерстве неизбежно перемежаются разговорами о праздниках и надежде. 

— Лично мне волонтерство помогает быть среди людей, с которыми у меня похожие ценности, — говорит Рита. — Я считаю, что в мире часто не хватает доброты. Может быть, потому что мне 19 лет, я не согласна с тем, что это нормально — что кто-то злой, что все злые или что люди в целом нехорошие. Фонд — как ручей доброты, который можно расширять до большой реки. В новом году я бы очень хотела, чтобы как можно больше детей выздоровели, чтобы как можно больше детей вернулись в свою детскую жизнь, чтобы у них было детство. Волонтерам я бы хотела пожелать сил, больше добра и больше чудес.

Ольга о войне говорит жестко: 

— Война — это то, чего не должно быть. Просто не должно быть. Примерно через полгода после начала полномасштабного вторжения России в Украину я сделала две антивоенные татуировки: на правой руке — голубь мира Пикассо, а на левой азбукой Морзе написано: «Хуй войне». Я ненавижу войну. Я хочу, чтобы ее не существовало. Я хочу, чтобы людей не убивали.

Свое новогоднее пожелание она формулирует без иллюзий:

— К Новому году мне бы очень хотелось пожелать, чтобы все тираны преклонного возраста уже наконец сгинули. И, конечно, чтобы дети перестали болеть и умирать. Но это, возможно, уже из области волшебных пожеланий.