Смерть без истории

Культуролог Светлана Еремеева анализирует российские военные некрологи 2022–2024 годов. Что с ними не так и что это говорит об обществе

Что изменилось в культуре некрологов после полномасштабного вторжения России в Украину, когда по всей стране массово стали хоронить погибших участников боевых действий? И существовала ли эта культура вообще?

Что не так с языком современных военных некрологов? Откуда идет неумение россиян проститься с умершими? Почему в нынешнем публичном пространстве для последнего прощания не находится не только подходящих слов, но и подобающего места?

Как формируется новый дискурс смерти? И, наконец, что такое виртуальные кладбища?

Светлана Еремеева (автор книги «Мертвое время» — о военных похоронах в России и Украине 2022 года) изучила сотни сообщений о гибели мужчин на войне в Украине, опубликованных в сети «ВКонтакте», в местных СМИ, на страницах местных администраций или в пабликах, и отвечает на все эти вопросы.

Разговор о смерти — разговор не столько о мертвых, сколько о живых. Некрологи — значимая часть такого разговора. С точки зрения социологии они, среди других поминальных обрядов, существуя на границе смерти телесной и социальной, «репетируют не-окончательность смерти» и «задействуют страх смерти в интересах коммунальной сплоченности» (Зигмунт Бауман, польский и британский социолог и философ). С некрологов слова начинают свою работу по восстановлению порядка мира, починке прорехи в социальной ткани, созданной смертью. Они звучат в особом измерении «мертвого времени», протекающим «между бытием и небытием» в «интервале, создаваемом молчанием или смертью» (Эммануэль Левинас, французский философ).

В российскую культуру некролог пришел из Европы поздно и получил относительное распространение только в конце XIX века в отдельных социальных группах. Не только потому, что читателей газет в России было немного в силу малограмотности населения, но и потому, что стоявшее за практикой некролога понимание человека как индивидуума не было, мягко говоря, общим. Советская власть грамотность значительно повысила, но проявления индивидуальности (в том числе и в скорби) не слишком поощряла. Возвращение к «нормальной» практике некрологов началось только в 90-е годы, но она так и не стала повсеместной. С таким бэкграундом мы оказались к моменту военных смертей 2022–2023 годов.

«Невозможно найти таких слов…»

Всё-таки мысль о том, что мертвых надо провожать, что смерть не должна оставаться незамеченной и неотмеченной, в культуре (а, значит, в индивидуальных представлениях об устройстве жизни) существует. И ищет пути реализации. История это многосоставная и часто приватная, но некролог по своей природе публичен и, следовательно, его можно отыскать в публичном поле, например, в соцсетях.

В самой распространенной в России сети — «ВКонтакте» — информация о военных смертях, действительно, находилась легко, но быстро стало понятно, что не всякое «сведение о погибших» — это некролог. В немецком языке некролог обозначается словом, буквально означающим «оклик». Эта интенция и формирует пространство некролога: в нём должно быть внутреннее обращение к умершему, последняя попытка сказать ему, кем он был в жизни и каким останется после своей смерти. Некролог концентрируется на рассказе об индивидуальности умершего и осмыслении жизни и смерти. Такой текст подчеркивает связь ушедшего и оставшихся, это вовсе не биографическая справка.

Тексты хоть с каким-то намеком на подобный рассказ составляли примерно четверть моих примеров. Большая же часть представляла собой сообщения о смерти — обычно крайне лаконичные, иногда дополненные краткой биографией; с большим отрывом за сообщениями о смерти следовали сообщения о дате и времени похорон, а также тексты особого административного жанра: отчет о мероприятии по соболезнованию, где информационным поводом выступают действия и слова чиновника.

Если сравнивать с довоенными поминаниями в соцсетях, где, как правило, разделить скорбь обычно предлагали семья и коллеги, то смерть на войне усложнила ситуацию, добавив к традиционному набору идентичностей (семейная, соседская, профессиональная, гражданская и т. д.) военную, которая и привела к смерти.

Кто теперь претендует на поминание? Кого поминают? Боевые братства поминают павшего воина, администрация — гражданина, организация — профессионала, семья — частного человека…

Группы, размещающие некрологи, формируют образ и память. Однако на практике личному и конкретному здесь редко находится место. Тексты военных некрологов часто напоминают тантамареску: фанерный щит с нарисованной картиной, где на месте лиц у персонажей прорезаны отверстия для головы. С применением современных технологий это выглядит так: полуфигура в чистой новой защитной форме со вфотошопленной фотографией с официального документа (строго анфас, лицо без выражения) на фоне нестерпимо-синего неба с облаками.

Около половины всех текстов, читанных мной, составляют некрологи из местных СМИ и местных пабликов (города или района). Это общая система, с циркулирующей внутри нее информацией: иногда некрологи из СМИ перепечатываются в местных пабликах, иногда сведения из соцсетей становятся некрологом в газете. Потребности разнообразить информацию и интонацию здесь не возникает: данные профиля и несколько слов кого-то из родных (не часто). Люди ли говорят «как надо»? Или журналисты пишут «как надо»? Набор перечисляемых качеств принадлежит тантамареске — это всегда доброжелательные, спокойные, целеустремленные и тактичные люди, которых уважали и любили в жизни, на службе же они — выносливые и стойкие, совершившие подвиг / исполнившие воинский долг / бывшие патриотами и отдавшие жизнь за…/ героически погибшие…

Язык. Вторая смерть

Удивителен не сам набор этих слов — он задан фактом похорон и войны — а то, что, по-видимому, их всем достаточно: это знаки, обозначающие ситуацию и полностью объясняющие ее. Некрологи в местных сообществах мало отличаются от газетных: похоже, их главная задача — зафиксировать факт потери. Даже если речь идет о знакомом автору человеке, язык остается безликим, а содержание — формульным. Картина в конце концов выглядит приблизительно так: «Был награжден… был ответственным, целеустремленным, всегда доводил начатое дело до конца. Имел много друзей, пользовался авторитетом и уважением среди сослуживцев. Был гордостью и опорой для своих родителей, любимым мужем и отцом, заботливым сыном, отзывчивым братом… Всегда был верен военной присяге, при исполнении обязанностей военной службы был примером мужественности и отваги…»

На официальных страницах администрации делается акцент на фигуре чиновника, награждающего или выражающего соболезнования, текст также включает в себя биографическую справку и слова учителей (во всех, кроме семейных, типах некрологов они представлены как единственные хранители местной памяти). Язык, которым всё это написано, — вторая смерть: человек здесь «еще с юности желал приносить обществу пользу», а выражение «проведено памятное мероприятие» означает поминки…

На частных страницах некрологов мало даже на первый взгляд, на второй их оказывается еще меньше, так как часть страниц, при ближайшем рассмотрении, принадлежит местным чиновникам. Но в персональных аккаунтах встречаются и по-настоящему личные некрологи, общий тон которых соответствует привычному посмертному поминанию: «Помним, любим, скорбим». Люди ищут слова, чтобы выразить горе. Или ускользают от поиска слов, которых нет. Две тактики ускользания распространены повсеместно: стихи (принадлежность и качество не важны) и мемуары («из этих воспоминаний складывается наша жизнь»). Этот уход или в высокое, или в прошлое похож то ли на отказ, то ли на невозможность разговора в регистре настоящего и реального.

Некролог, по идее своей, связывая жизнь и смерть и пытаясь определить место умершего среди остальных людей, показывает сохранность этих связей после смерти; он гармонизирует прошедшую жизнь и наделяет ее целостностью.

Но в сегодняшних военных некрологах не удается представить эту жизнь цельной. Любая связь распадается, войну оказывается невозможно вписать в логику той жизни, которая была прежде.

Остается только недоумение. «Вот и в нашу большую семью пришло горе войны… Смотреть про погибших в спецоперации по телевизору и сопереживать родственникам — это одно, а хоронить своих и видеть горе матери и отца — это уже совсем по-другому. Сегодня мы похоронили Ванечку, в апреле бы ему исполнилось 24 года».

Интенция и инерция поминания вовлекают и иных акторов в производство некрологов. Встречаются некрологи с места работы (наследующие советскую традицию производственного некролога, но иногда дополняющие ее неформальными фотографиями из аккаунта погибшего). Встречаются некрологи с места учебы (средняя школа, колледж, гимназия, техникум) — причем учебы, давно оставшейся в прошлом. Вообще участие школы в поминании — какая-то важная российская особенность, и хочется быть сентиментальной, но спотыкаешься взглядом на названии очередной страницы: «/Такая-то/ школа-интернат — Всё лучшее детям!». Редкий случай попытки осмысленного военного некролога был замечен только на странице одного небольшого историко-краеведческого музея, собравшего интервью с одноклассниками: «Оказалось, как это много в историческом измерении времени и как мало, если столько отведено судьбой».

Место. Поля смерти

Вписать военный некролог в уже существующий порядок вещей и социальных сетей оказывается сложно. Последние включены в быстротекущую жизнь, и поминание о мертвом разделяет участь всех вчерашних новостей. В обычных аккаунтах соцсетей для некрологов нет не только языка (потерянного за долгие годы отсутствия нормального некролога в публичном поле), но и места (в силу самой природы соцсетей). Проблема размещения некрологов существует даже в рубриках традиционных СМИ: весной 2022 года они вполне могли проходить под разрядом «происшествия» или даже «происшествия и криминал», позже переместились в разделы «общество», «город», «страна и мир» (но не в появившуюся рубрику «СВО» — там смерть неуместна).

Однако оказалось, что уже не первый год идет создание специальных пространств поминания военных онлайн. Они построены по принципу агрегаторов и собирают тексты своих читателей из соцетей и из СМИ.

Здесь нет ни стиля, ни заботы о форме — это виртуальное кладбище подобно реальному с его разномастными памятниками.

Правила группы включают в себя кодекс поведения, близкий к офлайн-правилам для подобных мест: уважать чужую скорбь, не хамить и не оскорблять присутствующих живых и мертвых, не разжигать межнациональную рознь… Из онлайн-специфики здесь, пожалуй, только запрет на рекламу и использование чужой личной информации без согласия владельца (неловкость этой формулировки — кто владелец информации о мертвом? — делает заметной ее новизну).

Такие поминальные миры в интернете отличаются друг от друга. Паблик «Герои России» (почти 50 тысяч участников; основан в апреле 2010 года) собирает рассказы о живых и мертвых героях любых времен. Эпиграф из Ф. М. Достоевского («Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие») сочетается с героическим пафосом («Герои России и их подвиги многочисленны. Следует помнить о них, не забывать. Помнить и знать не только героев прошлого, но и тех, кто живет в настоящем, тех, кто отдает жизнь будущим поколениям. Только тогда мы сможем стать по-настоящему великой державой, достойной всех своих героев»).

«Мемориал героев Z» (127 тысяч; дата основания — апрель 2016; вероятно, Z появилась позже) со слоганом «Пока мы помним — они живы!» обладает более интимной интонацией, он аккумулирует личные некрологи, среди которых много стихотворных.

Группа «Армия РФ — Памяти погибшим в армии (Груз 200)» (5,5 тысяч) выросла из паблика Комитета-совета солдатских матерей России, созданного в январе 2018-го как группа памяти военнослужащих, погибших в армии РФ в мирное время; свое нынешнее имя она получила в мае 2023-го, и сейчас некрологи погибшим в Украине составляют ее основное содержание.

«Синодик» (37,5 тысяч, декабрь 2020) с призывом «Вознесем святые молитвы о священниках, монашествующих, церковнослужителях и о погибших воинах! Вечная память!» отличается интенцией молитвы и в некрологах, и в комментариях, но поминают там не только православных — встречаются мусульманские имена без указания религиозной аффилиации.

Иногда мартирологи масштабируются по территориально-административному признаку (республиканские, региональные, районные). «Мемориал памяти военным из Бурятии» (март 2022) насчитывает 26 тысяч участников. Мурманский «Север 51 Своих Не Бросает» (сентябрь 2022) объединяет 6 тысяч — он создавался для «для поддержки морального духа ребят», но неизбежно стал собирать поминания, занимающие теперь значительную часть публикаций. «ZOV Красноборск им. Антона Евгеньевича Поротова» (февраль 2023) включает 510 человек. По датам возникновения сообществ поддержки и памяти можно видеть, как разрасталась война: «Мемориал героев ополчения Новороссии» (12 тысяч) создан в Луганске в мае 2014, а «Липчане на СВО» (14 тысяч) — в ноябре 2022.

Основная цель таких мест — собрать погибших, сохранив хотя бы имя. Обдумать и принять смерть — то, что необходимо для того, чтобы проводить и отпустить, — здесь не получается. Для некролога как последней возможности что-то сказать умершему важны ценность и цельность человеческой личности и судьбы, здесь же смерть не оказывается результатом и итогом прожитой жизни, она зависит от привходящих обстоятельств.

Смыслы. Люди войны

Обдумывание смерти происходит в другом месте. Формирование жанра новых военных некрологов происходит в тг-каналах военкоров. Они пишут о войне и жизни на войне, поэтому некрологи появляются здесь не часто, а у кого-то не появляются вовсе. Однако удачные, профессионально написанные образцы могут кочевать из канала в канал.

Интонация здешних некрологов задается часто повторяющейся в них формулой «Быть воином — жить вечно». Эти тексты цельные и о цельном человеке. Жизнь и судьба здесь совпадают, только жизнь всегда представлена в той своей части, что связана с войной. Другой — мирной — жизни как будто и не было. СВО оказывается точкой осознанного выбора и продолжением, а не разрывом, линии жизни, больше того — высшим моментом ее.

В этих текстах почти не встречается штампов и канцеляризмов и не важна бюрократическая конкретность биографии, зато очень четко проговаривается комплекс ценностей «человека с большой буквы во всех смыслах»: целеустремленность, профессиональные (военные) навыки, готовность к помощи (часто медицинской), преданность коллективной идее, отношение к службе как «к святому долгу», точное соответствие/осознание своего места в машине войны. Из довоенной жизни в этот набор допускается ценность семьи, о которой вспоминают в последнюю минуту перед гибелью. Тому, чему угрожает превращение в шаблон (дух русского воина; погиб, но не сдался; героизм), возвращается смысл: «Герой — это человек, совершивший подвиг через преодоление себя и человеческого в себе».

Именно в поле тг-каналов формируется новый дискурс смерти:

«Смерть такая штука, что место и обстоятельства для нее не имеют значения», имеет значение — как ты к ней шел и как ты с ней встретился. И как ты понял смерть другого, ибо «…мы уже никогда не будем прежними.

Миллионы людей вовлечены в войну с такой степенью соучастия, что для них всё, что так или иначе связано с войной, проходит по разряду «жизни и смерти»». Военное братство оборачивается сообществом судьбы. Военкоры пытаются придать смысл хаосу войны.

Количество подписчиков у тг-каналов на порядок выше, чем во «ВКонтакте», но аудиторию соцсетей и мессенджеров сложно сравнивать: разный порог входа, разные функции. Скорость и плотность потока информации в мессенджере значительно выше — и немногочисленные некрологи быстро уносятся этим потоком. К тому же они имеют скорее ретроспективную, а не перспективную функцию, и выступают не столько образцами для всех, сколько маркерами «своих». Для которых очевидно: поминания и памяти достоин не просто человек на войне, а человек войны.

По прошествии двух лет войны только в субкультуре военкоров нашлись слова принятия и оправдания смерти, для большинства же смерть на войне так и осталась невыплаканной болью, непроговоренным прощанием.

‌Некрологи погибшим на войне пишут живые. Они присваивают себе мертвых, но они и берут на себя ответственность за то, кем и каким человек остается в памяти. Сам факт и содержание некролога больше зависит не от того, кого поминают, а от того, кто поминает. И в современной ситуации военных некрологов очень важны два вещи. Во-первых, общая неуверенность, кто должен провожать погибшего. Во-вторых, в большинстве случаев — неуверенность в том, как надо провожать, что и как надо говорить. Потому что часто за этим стоит большой вопрос: зачем эта безвременная смерть?


На недавнем стриме раввин Мотл Гордон, говоря об израильских военных похоронах, заметил, что «похороны — это место для рассказывания удивительных историй». В России то ли эти истории рассказывать некому, то ли смерть не кажется уважительным поводом для рассказа историй о жизни, то ли самих историй нет.