Первое, что удивляет в некоторых реакциях на историю Эпштейна, — дремучие мифы, как будто напрямую взятые из форумов маносферы (общее название движений за маскулинность и мизогинию).

Виктор Шендерович: «Поразительное, в самом деле, открытие: мужчины, вне зависимости от политической ориентации, регулярно хотят секса, причем, как назло, предпочитают молодых». «Перестанем валить в одну грязную кучу, вместе с преступлением, саму человеческую природу».

Миф номер один: секс для мужчины — насущная потребность, как вода, еда или сон. В реальности это не так. Критерий простой: что будет, если потребность не удовлетворена? Если не есть, не пить или не спать, наступает каскад физиологических изменений, ведущий к смерти. Без секса жить можно. Физический дискомфорт этого рода легко снять онанизмом.

Далее. Виктор Шендерович: «Проститутка, берущая деньгами, — самый простой и честный вариант конвертации мужского сексуального интереса (оттого, кстати, и самый популярный)». Юлия Латынина: «...толпы малолеток, которые стоят в очередь, чтобы запрыгнуть богатому мужику в штаны».

Так что же, дело в дремучем консерватизме и менсплейнинге? Если бы это было так, авторы возмущенных постов сильнее всего налегали бы на то, что девушки «сами виноваты». Напротив, чем больше читаешь их посты, тем яснее, что больное место не там. Возмущающихся обнародованием файлов волнуют совсем не женщины, не их страдания или предполагаемые корыстные мотивы. То, что беспокоит их сильнее всего, — неприкосновенность частной жизни. Они ассоциируют себя с посетителями острова, которые спали со взрослыми девушками по (как им кажется) обоюдному согласию, и представляют, как мир полощет их грязное белье, обличая их в чем-то таком, что им самим казалось невинной шалостью.

Шендерович: «Те из гостей острова, кто не практиковал ни педофилию, ни насилие, выволочены теперь на свет божий вместе с преступниками, и мы имеем дело с массовым вторжением в частную жизнь». Он использует фразы вроде: «война с либидо», «ханжество», «новая этика» и сравнение происходящего с «советскими парткомами» и «глобальной Шурочкой из бухгалтерии».

Насчет «гостей острова» Шендерович, конечно, не прав. Как правильно замечает Анна Наринская, общий контекст происходящего настолько чудовищен (секс с несовершеннолетними, секс по принуждению и торговля людьми), что попытки оправдывать тех, кто там «просто развлекался с девушками, а преступлений не совершал», вызывают удивление. Вряд ли кто-либо из «гостей острова» просил девушек, с которыми имел дело, показать паспорт. И уж точно никто из них не мог быть уверен в том, что они вовлечены в происходящее добровольно.

Многие общались с Эпштейном и после того, как он был впервые обвинен и признан виновным в склонении несовершеннолетних к проституции в 2008 году. Кроме того, дело не сводится к сексу: речь о сообществе коррупционеров, повязанных своими преступлениями.

В рассуждении Шендеровича есть крупица здравого смысла. Минюст США обнародовал не только преступную часть переписки Эпштейна, но и те письма, в которых ничего особенного не обсуждается, в том числе письма начала двухтысячных. Нарушение неприкосновенности частной переписки — дело серьезное, тут и до исков к Минюсту недалеко.

Можно понять и интеллектуала Эткинда, который в своем посте сталкивает перегибы cancel culture американской элиты, которая «десятилетиями доставала нас все более нереальными, все более пуританскими стандартами поведения» и нынешний «омерзительный сексуальный скандал». Левые требования к культуре согласия кажутся Эткинду чудовищным ханжеством на фоне того, что «никто из этих нынешних подонков никак не пострадал: не лишился своих миллиардов, карьеры, власти, свободы». Кстати, напоминает он, студентки-то, в отличие от жертв Эпштейна, по определению совершеннолетние.

Латынина, Шендерович и Эткинд возмущаются разным и по-разному. Но все они уделяют больше внимания неправомерному вмешательству общества в частную жизнь, чем самой сути преступлений. Кажется, что глобальное партсобрание (нарушение Минюстом тайны частной переписки или перегибы общественной дискуссии) волнует их настолько же или даже сильнее, чем политики, насилующие детей.

Суть их боли: им хотелось бы, чтобы этика оставалась предметом исключительно частной жизни.

Такая точка зрения возможна в том случае, если мы не признаем связи между этикой и политикой, общественной жизнью. Похоже, именно это и роднит столь разных авторов. Каждый из них по своим причинам понимает политику как нечто внешнее по отношению к человеку, то, чем можно «заниматься». В этой логике можно отдельно практиковать этику, а отдельно политику.

Между тем ходить или не ходить к проституткам – это политическое решение; иметь или не иметь дело с Эпштейном — еще более политическое. Политика в деле Эпштейна, говоря химически, не перемешана с сексом, а вступила с ним в реакцию соединения. Когда ты делаешь «свое личное дело», одновременно получается политика, даже если ее никто не видит. Совместное потребление проституированных женщин и насилие над малолетками — сильное политическое заявление. И хорошо бы не оставлять эту политику тайной.

Почему это так не нравится нашим деятелям? Потому что для них политика и общество ощущаются как угроза. Недаром столько хлестких злых определений («глобальная Шурочка», «партсобрание»). Я свободный человек, делаю что хочу и перед обществом не обязан отчитываться.

Но если вы не даете отчета обществу, вы остаетесь вне политики. Как это называлось в Древней Греции, вы идиот.

Я думаю, что не только у Латыниной и Шендеровича, но и у всех, кто рос в СССР или России девяностых, есть эта проблема: мы состоим из отдельных кусочков. Здесь у меня мораль, а здесь публичный образ, а там вообще был не я, а какой-то несмышленый юнец.

Вот Марку Фейгину, попавшему в ПАСЕ, ставят на вид, что он в девяностые рассказывал о своем участии в осаде Сараево в войсках Ратко Младича, организатора геноцида в Сребренице. Насколько активно участвовал, неизвестно, но факт, что в те времена ему это не казалось чем-то плохим, а сейчас хвастаться уже не хочется. И вот он говорит: «...Очень сумбурное было время. Не то чтобы мне хотелось воевать, но так сложились обстоятельства».

Этические требования ощущаются для нас как угроза, а не как внутренняя потребность. Политика и этика сверху, а человек маленький и прячется от них, как воробышек: он мал, его все гонят, он никому не может навредить, ему все простительно, он ничего не должен, потому что ничего не может. Это самоощущение делает нас по определению плохими политиками, а в перспективе — людьми, воспроизводящими худшие практики тех, с кем мы боремся.

Мне вспоминается конспект Лиссабонской конференции по культуре 1988 года. Западные участники задают русскоязычным вопросы о колониализме, а те просто не понимают, чего от них вдруг хотят. Их самоощущение: мы жертвы тоталитаризма, едва выбрались глотнуть воздуха, а тут нам напоминают о каких-то не очень важных советских танках в Восточной Европе. За что?!

Однажды меня позвали на дискуссию «Политика и культура во время войны». Вместо речей я предложила всем присутствующим, включая себя, две минутки молча поразмышлять над этой темой, а потом поделиться: насколько размышление удалось и какие случайные мысли в него вклинивались.

Когда две минуты прошли, один из слушателей поспешил возмутиться: «Я чувствовал себя как в пионерском лагере во время сончаса! Вы хотите навязать мне чувство вины? По какому праву?!» Но я не говорила и не думала о вине. Он сам создал внутри себя этот контекст и ощутил себя обвиняемым невинным ребенком. Политика делается внутри, а не снаружи.

Хороший политик не боится ни чужой ответственности, ни собственной открытости. Вилли Брандт не служил в вермахте, а боролся с нацистами. Но когда стал канцлером Германии, преклонил колени перед Варшавским гетто, хотя был не обязан.

«Мы не должны, не собираюсь отчитываться», — эти слова описывают важнейшее и неотъемлемое право частного человека на частную жизнь. Но политика начинается там, где я пытаюсь все-таки дать отчет — пусть для начала не обществу, а самому себе. Может быть, это не так уж и страшно.