Война в Украине и масштабный конфликт на Ближнем Востоке показывают, что обыкновенным людям, оказавшимся в зоне боевых действий, приходится платить очень высокую цену. Именно гражданские лица — жертвы в большинстве современных войн. Их здоровье и жизни подвергаются угрозе. Миллионы человек покидают родные места и страны из-за боевых действий.

В результате войн местная экономика и социальная сфера деградируют, разрушаются целые населенные пункты и города, огромный ущерб наносится культурному наследию и экологии. Множеству людей война наносит психологические травмы. В то же время в практике современных войн гражданские лица часто помогают военным, поставляя им товары и услуги, без которых война была бы невозможной. Следует ли из этого, что границы между комбатантами и гражданским населением больше не существует?

Объект заботы

В мире по-прежнему доминирует представление о гражданских как о пассивных жертвах конфликта. Это перестало соответствовать практике войны, поскольку в современном воюющем социуме есть множество ролей, которые сложно описать при помощи дихотомии «комбатант – гражданское лицо». Современные войны мало напоминают войны прошлого (полчища неприятелей вторглись в наши пределы; мужчин собирают в армию, чтобы встретить врага на поле боя и дать ему отпор, — вспомним Полтаву или Бородино; женщины, дети и старики остались дома).

Исторически идея надлежащего обращения с гражданским населением является сравнительно поздним достижением. В античности и средневековье массовое истребление и порабощение мирных жителей, разграбление и уничтожение городов казались обычными следствиями войны, а нередко — ее целями. Выживание побежденных во многом зависело от воли победителя. Хотя и в этот период предпринимались отдельные попытки ограничить насилие в отношении невоюющего населения. Так, в средневековой Европе существовала практика объявления Божьего мира, запрещавшая нападение на безоружных людей.

Нормативное закрепление этой идеи происходит на рубеже XIX–XX веков: Женевская конвенция 1864 года поставила под защиту лиц, оказывающих помощь раненым и жертвам войны, а Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов ввели ограничения на нападения на гражданских лиц и разрушение их имущества. В 1949 году принята IV Женевская конвенция о защите гражданского населения. В 1977 году ее положения будут развиты в двух дополнительных протоколах.

Несколько упрощая, можно сказать, что в европейских войнах XVII – первой половины XX века разделение на комбатантов и гражданских было простым: одни пошли на войну, другие остались дома. Сейчас всё сложнее.

Теории войны и юридические нормы весьма искаженно и неполно представляют роль и опыт участия гражданских лиц в вооруженных конфликтах. Чаще всего мирное население изображается бездеятельной массой, лишенной субъектности и агентности. Толпа, не способная к действию, а потому требующая управления и заботы. Такой образ не отражает всего многообразия ролей, возможностей и вызовов, с которыми сталкивается человек на войне.

Более точное и полное понимание гражданского опыта в условиях конфликта требует анализа размывания границы между гражданским лицом и комбатантом, и переосмысления позиции гражданского как активного, а не пассивного участника происходящего. Проблема размывания границ проанализирована и в контексте асимметричных конфликтов, и в рамках глобальной «войны с террором». Наоборот, проблема участия граждан в войне как форма активности пока остается не слишком отрефлексированной.

Этические теории войны и международное право уделяют гражданским лицам значительное внимание. Существуют очень четкие и важные запреты на нападение на гражданских лиц. В этической литературе их традиционно называют принципами различия (см. книгу «Нравственные ограничения войны», глава VIII): обязанность во время боевых действий подвергать нападению только комбатантов, а от атаки на остальных — воздерживаться.

Этот принцип закреплен и в международном праве. Четвертая Женевская конвенция о защите гражданского населения во время войны (1949) требует защищать и оказывать помощь гражданским лицам, соблюдать меры предосторожности во время военных операций.

Есть две группы исключений из принципа различия. Первая — случаи, когда гражданское лицо теряет право на неприкосновенность от нападения. На него разрешается нападать как на комбатанта, если он фактически превращается в участника боевых действий: берет в руки оружие, ведет наблюдение или разведку. Если это участие имеет устойчивый характер, такой человек становится законной целью.

Вторая группа исключений более сложная и противоречивая. Нападение на гражданское лицо считается допустимым в ситуации, когда атаке подвергаются военные цели или объекты двойного назначения, а вред гражданским лицам становится побочным эффектом. Такие удары допускаются при соблюдении принципов пропорциональности и военной необходимости: военная цель должна быть значимой, средства атаки — оправданными, а ущерб гражданским лицам не является основной целью нападения и не превышает ожидаемое военное преимущество. В этической традиции это называется доктриной двойного эффекта: допустимость достижения благого результата, даже если путь к нему сопряжен с косвенным и не слишком значительным злом.

Другой принцип, ограничивающий интенсивность ведения боевых действий, касается пропорциональности или соразмерности: во время боевых действий военные обязаны обходиться минимально достаточным объемом военного насилия для достижения своих целей. Ущерб, разрушения и гибель людей в результате военных операций нужно соотносить с военным преимуществом, которое ожидается получить.

Принцип различия выделяет группу людей, нападение на которых запрещено, а принцип соразмерности устанавливает меру допустимого насилия. Эти принципы связаны между собой, поскольку несоразмерные нападения признаются неизбирательными. Об этом говорит Статья 51 Дополнительного протокола I (1977) к Женевским конвенциям. Среди прочих видов неизбирательных нападений она называет:

«нападение, которое, как можно ожидать, попутно повлечет за собой потери жизни среди гражданского населения, ранения гражданских лиц и ущерб гражданским объектам… которые были бы чрезмерны по отношению к конкретному и непосредственному военному преимуществу, которое предполагается таким образом получить».

Итак, международное право защищает мирных граждан, и этот подход кажется безусловно верным. Запрещаются разные виды нападений на гражданских лиц, существуют правовые обязательства по отношению к ним. От воюющих сторон требуется щадить гражданское население и гражданские объекты, принимать меры предосторожности. При этом и право, и этика войны описывают гражданских лиц как пассивную бездеятельную массу.

В описаниях теоретиков и юристов мирное население лишено субъектности и активности, оно только страдает и переживает тяготы войны. Об этой массе необходимо заботиться, ее надо снабжать, защищать, принимать ее во внимание, планируя военные операции. В конце концов, за нее необходимо принимать политические решения, и всё это — обязанность и ответственность политических и военных руководителей, но также младших командиров и рядовых солдат (редкий случай, когда их субъектность превышает чью-либо еще).

Гражданское лицо как статус

Взгляд на население как на пассивную массу кажется мне ограниченным. Гражданских лиц нельзя подвергать вооруженному нападению, во время конфликта им следует оказывать помощь. Такое понимание отражает лишь одну сторону их положения. Более точное описание статуса гражданских лиц в условиях войны должно учитывать, что нередко они играют активную роль и обладают значительной степенью агентности.

Вовлеченность гражданских лиц в конфликт чрезвычайно разнообразна. Они могут быть не только жертвами войны, играя множество других, нередко противоречивых ролей. Нередко гражданские лица становятся косвенными участниками войны или даже ее бенефициарами. Они могут выступать в качестве волонтеров, оказывать помощь армии без прямого участия в боевых действиях, снабжать гражданских лиц продовольствием и медикаментами. Они участвуют в антивоенных акциях; собирают и анализируют информацию в рамках OSINT-инициатив; передают военным сведения, полученные в зонах боевых действий.

Гражданские лица становятся журналистами, блогерами, военными корреспондентами, ведут направленную против врага пропаганду. Некоторые сотрудничают с оккупационными властями, становясь коллаборантами. Немалая доля населения трудится на военных производствах. Другие занимаются снабжением армии обмундированием, продуктами, медикаментами, невоенной техникой, средствами связи.

Существует серая зона, в которой гражданские лица оказываются участниками военных действий без официального статуса комбатанта. Например, они могут участвовать в партизанских повстанческих группах, в преступных вооруженных формированиях, или быть наемниками в частных военных компаниях. Есть практика использования заложников в качестве «живого щита». Подчас солдатами становятся дети и подростки. Иногда гражданское лицо становится исполнителем операции спецслужб или военных, само о том не подозревая (убийство Владлена Татарского, подрыв Крымского моста в 2022 году, операция «Паутина»).

Вовлечение гражданских в разнообразную военную активность размывает границу между ними и военными, затрудняя юридическую защиту граждан. Важным фактором здесь стала милитаризация гражданской инфраструктуры, сферы информации и экономики, превратившая войну в борьбу между народами, экономиками и идеологиями. Использование гражданской инфраструктуры военными, ее интеграция для целей вооруженного противостояния делает вероятным уничтожение шоссе, железных дорог, мостов, складов, больниц и т. д. в качестве военных объектов.

Значительная часть непосредственных участников боевых действий до начала конфликта не имела отношения к профессиональной военной службе. Эти люди были вырваны из гражданской жизни и приняли на себя роль солдат (добровольно или принудительно). Быстрое и подчас насильственное преобразование гражданского человека в комбатанта сопровождается утратой социальных и моральных привилегий, связанных с принадлежностью к гражданскому населению.

Только учет всех этих сценариев позволяет более адекватно оценить разнообразие гражданского опыта войны. Современные войны демонстрируют, насколько разнообразными и активными могут быть формы участия гражданских лиц, проявляя и обостряя остававшиеся раньше на периферии военного и этического анализа процессы стирания границ между мирной и военной сферами, показывая новые формы гражданского активизма.

Значимый аспект гражданского участия в российско-украинской войне — не только практическое включение в различные формы сопротивления, но и глубокая моральная включенность, влияющая на публичную коммуникацию. С самого начала полномасштабного вторжения украинская сторона активно вела диалог не только с собственными гражданами и международными союзниками, но и с гражданами страны-агрессора, которые не поддерживают войну. В поле коммуникации появился новый адресат и новая этико-политическая интенция: обращение к индивидуальной ответственности граждан страны-агрессора, попытка апеллировать к их совести, способности к действию и моральному суждению.

Уже 24 февраля 2022 года, в день начала полномасштабного вторжения, Владимир Зеленский публично обратился напрямую к гражданам России:

Этот шаг стал началом уникальной коммуникационной стратегии, которую трудно сравнить с чем-либо в истории войн. Сложно вспомнить, чтобы руководство одной из воюющих сторон призывало гражданское население противника остановить агрессию, начатую его правительством. Украина на протяжении всего конфликта, особенно в его начальной фазе, систематически обращалась к обычным россиянам, призывая их к выходу на улицы, к протестам, к моральной храбрости. В этих призывах звучало не только политическое, но и этическое ожидание, надежда на то, что россияне способны осознать аморальность происходящего и отреагировать на нее.

Сама логика этих посланий подразумевала, что среди россиян есть автономные моральные субъекты, способные действовать независимо от своей государственной машины. Гражданское общество противника рассматривалось не как пассивная масса, а как потенциальный партнер в сопротивлении несправедливости. Украинская стратегия заключалась не просто в информировании или критике граждан страны-противника, как это обычно происходит во время войн. Она активировала моральную субъектность «других» гражданских, находящихся по ту сторону линии фронта, в надежде на их помощь в сдерживании насилия.

Зеленский и украинцы буквально говорили россиянам: вы либо осуждаете войну, либо соучаствуете в ней, никакого нейтрального статуса для вас не предусмотрено. Речь идет если и не о юридической, то о моральной ответственности граждан государства-агрессора. Даже в условиях авторитарного режима население рассматривается как вовлеченное в войну: через молчаливое одобрение или равнодушие, воспроизводство пропагандистских нарративов, поддержание функционирования политических и экономических институтов или извлечение выгод из войны. В этом случае гражданские лица — уже не безмолвные наблюдатели происходящего, они становятся непосредственными участниками войны. Пусть и в другой роли, нежели военные.

Моральные принципы войны и новые роли гражданских

Сегодня война стала куда ближе к нам. Даже если мы не просыпаемся от ночных ракетных ударов, мы ощущаем ее напряженное присутствие. Мы вовлечены — морально, эмоционально, политически. Такая втянутость в войну (в терминах Карла фон Клаузевица, пусть и в ином контексте, — как личный опыт проживания войны) порождает новое, более жесткое отношение к гражданским лицам в современных конфликтах. Этому содействует описанное выше представление, что обычные люди, пусть и косвенно, участвуют в войнах и несут за них ответственность.

Результатом становится эрозия базовых норм, которые должны регулировать ведение войны: принципов соразмерности и различия. Всё чаще звучат заявления о допустимости ударов по «мирняку»: в Украине и России, в Израиле и Газе, в Иране. Это реакция на растущую неясность границ между фронтом и тылом, между военными и гражданским.

Гражданские лица важны для функционирования военной экономики и всей инфраструктуры войны своих стран. У граждан есть моральная связанность со своими государствами. Сочетание этих двух идей ставит нас в опасную ситуацию. Возникает соблазн считать, что традиционные моральные принципы ведения войны перестали быть адекватными новой реальности. Например, звучат рассуждения о том, что ученые в Иране — «законная цель» (см., например, высказывания за их ликвидацию, скорее за, скорее против, однозначно против), или что пропорциональность — это право убить столько же гражданских, сколько убил противник.

Размытость границы между комбатантом и гражданским лицом — не новая проблема. Уже в начале XX века, в момент концептуализации этих категорий в международном праве, остро стоял вопрос о статусе рабочих, производящих боеприпасы, технику, продовольствие для армии. Их труд трактовался как форма участия в войне, и потому некоторые юристы предлагали отнять у таких людей защиту, которую дает статус гражданского лица. Тогда эти подходы могли основываться на расовых и цивилизационных иерархиях:

Сегодня всё большее значение приобретает вопрос о связи между гражданами и политикой их государства. Философы, работающие с проблематикой коллективной ответственности, обычно обсуждают распределение ответственности граждан за решения правительства или за преступления прошлого. Существуют и более радикальные позиции. Так, франко-американский философ Кандис Дельма говорит не просто о праве, но об обязанности гражданского неповиновения несправедливой политике властей. Однако и аргументы, как правило, адресованы обществам, в которых у граждан сохраняются институциональные каналы влияния на власть, о демократических режимах, где предполагается хотя бы минимальное участие общества в принятии политических решений. Тем сложнее применять подобные модели к недемократическим режимам — и тем более к ситуации войны.

Однако, обсуждая войну в Украине, мы уже сталкивались со взглядом, активизирующим субъектность и моральную ответственность граждан даже в условиях авторитарного государства, каким является современная Россия. Из переосмысления роли гражданских лиц в современных войнах в соответствии с этой перспективой можно сделать два вывода. Первый: действия гражданских лиц могут и должны подвергаться моральной оценке. Войну нельзя рассматривать как дело, к которому общество не имеет отношения, поскольку она находится исключительно в ведении государства или политического лидера. Второй: из этого следует, что принцип различия между гражданскими и комбатантами в текущей формулировке потерял актуальность и должен быть отброшен.

С первым выводом можно согласиться, но лишь в ограниченном и дифференцированном виде. Степень вовлеченности и моральной ответственности разных категорий гражданских лиц во время войны существенно различается и требует отдельного анализа. У значительной части населения уровень субъектности будет крайне низким. Однако существуют группы, чью нейтральность трудно защищать: журналисты, политические комментаторы, ученые, деятели культуры и спорта, чиновники и политики. Их участие в легитимации, нормализации и поддержке войны позволяет и обязывает ставить вопрос об их ответственности. Такая моральная оценка не влечет за собой юридических последствий, но она важна уже сама по себе как попытка поколебать укоренившееся представление о жестком и удобном разделении на «военных, ответственных за войну», и «мирных, не имеющих к ней никакого отношения».

Второй вывод — об отказе от принципа различия — принять невозможно. Тот факт, что многие люди, не являющиеся военнослужащими, так или иначе способствуют ведению войны, не может служить основанием для автоматического лишения их права на защиту от военного насилия. Не может быть этим основанием и культурная, этническая, политическая или цивилизационная «чуждость» этих людей.

В международном гуманитарном праве и этике войны главным аргументом в пользу сохранения особого статуса гражданских лиц остается стремление сделать войну ограниченной и менее жестокой. Война должна быть нацелена на разрушение военного потенциала противника, а не на причинение вреда населению.

В то же время принцип различия должен сохраняться как гарантия более внимательного отношения к гражданским лицам, но не как моральная индульгенция, оправдывающая любые их действия. Неспособность или нежелание соблюдать его — одна из ключевых черт многих современных конфликтов. Американский философ Майкл Уолцер справедливо отмечал: если армия систематически не может отличить гражданских от комбатантов, она обязана признать поражение, поскольку в противном случае победа достижима лишь ценой массовых военных преступлений.

Активная роль гражданских лиц в войне не может быть просто отброшена на основании того факта, что они не носят оружие. Степень вовлеченности пропагандиста или ученого, работающего над созданием вооружений, принципиально отличается от роли машиниста метро, который везет их на работу. Сегодня в дебатах экспертов заметно доминируют голоса защитников традиционного понимания различия между гражданскими и комбатантами, тогда как призывы к его переосмыслению, пусть и очень сдержанному, звучат значительно тише. Однако обсуждение допустимых ненасильственных и насильственных мер в отношении тех, кто содействует ведению войны, может в перспективе способствовать не радикализации, а гуманизации будущих конфликтов.

Принцип различия не должен быть отброшен — но он больше не может пониматься в традиционном, бинарном виде. Современные войны размывают границу между военным и гражданским, вовлекая в конфликт широкий круг акторов. Это требует не отказа от принципа различия и признания всех граждан участниками войны своего государства или политического сообщества, а его более сложной интерпретации. Статус гражданского лица должен предполагать защиту, но не алиби, освобождающее от ответственности за войну.