— Западные СМИ часто называют Гренландию «полуавтономной» территорией Дании. Насколько это точная характеристика?

— В целом это точное описание.

До 1950-х годов Гренландия фактически была колонией Датского королевства. Позже она перешла в статус провинции, а с 1979 года получила так называемое самоуправление. Это означало, что жители острова могли контролировать многие сферы политики: например, образование или здравоохранение.

Этот процесс еще больше продвинулся в 2009 году с принятием Акта о самоуправлении. Сегодня это означает, что Гренландия контролирует всё, что происходит внутри ее собственных границ.

Фактически Датское королевство состоит из трех частей. Это, разумеется, сама Дания, а также Гренландия и Фарерские острова. И Гренландия, и Фарерские острова — это автономные территории, поэтому они могут в любой момент объявить о полной независимости, но для этого потребуется референдум и длительные переговоры. Тем не менее, такая возможность существует.

— Если Гренландия решит добиваться независимости, как будет выглядеть формальный процесс? И как к попытке полной независимости отнеслась бы Дания?

— Сам процесс выглядел бы следующим образом: он начался бы с официального заявления о намерениях со стороны гренландского парламента, и они уже давали понять, что, вероятно, сделают это в какой-то момент.

Затем последовали бы переговоры между Данией и Гренландией о том, как именно это будет выглядеть. Речь шла бы, например, о том, каким образом Гренландия будет обеспечивать собственную безопасность и как будет выглядеть финансовая поддержка со стороны Дании в случае обретения независимости. Сейчас экономика Гренландии почти на 50 процентов зависит от гранта из Дании. Если Гренландия станет независимой, очевидно, этих денег у нее больше не будет.

Для многих жителей Гренландии это стало камнем преткновения. Они хотят независимости, но не ценой утраты экономической стабильности или собственного благосостояния.

Затем было бы достигнуто итоговое соглашение. На этом этапе его должен был бы одобрить гренландский парламент, после чего — датский парламент. Далее в Гренландии провели бы референдум, результаты которого затем также должны были бы быть одобрены датским парламентом. После этого Гренландия могла бы стать независимой.

Дания всегда заявляла, что поддерживает независимость Гренландии, если сами жители острова этого хотят.

При этом именно через Гренландию Дания формирует свою арктическую идентичность. Также именно благодаря Гренландии у Дании есть значительно более весомый голос в вопросах, связанных с Северной Атлантикой. Исторически Дания использовала эту переговорную позицию для укрепления своих позиций в рамках НАТО, а также в отношениях с США и Канадой. Независимость Гренландии заставила бы Данию заново осмыслить свое положение на мировой арене.

— Дональд Трамп впервые выдвинул идею покупки Гренландии в 2019 году. Возможно ли это с юридической и политической точки зрения?

— Нет. Думаю, самый простой ответ заключается в том, что Гренландия не продается. Это не колония Дании, которую Дания могла бы передать в собственность другому государству. Кроме того, для этого нет никакой правовой основы без согласия народа Гренландии. Именно у него в этом вопросе решающее слово.

Около 85 процентов населения заявили, что не хотят быть частью США, хотя примерно такой же процент в перспективе поддерживает идею независимости. Люди исходят из логики: зачем менять одну колониальную державу на другую?

Существуют способы, с помощью которых США могли бы получить более значимую роль в происходящем в Гренландии. Например, это мог бы быть Договор о свободной ассоциации — тип соглашений, которые США имеют с некоторыми тихоокеанскими островными государствами, такими как Палау.

Вашингтон мог бы пойти по такому пути и в случае с Гренландией, но такое решение должно быть одобрено на референдуме и согласовано с Данией. Ни один из этих акторов не заинтересован в таком варианте. К тому же в этом нет особого смысла, поскольку США уже получают всё, что им может понадобиться, а Дания и Гренландия фактически соглашаются почти на всё, о чём просит Вашингтон.

— Трамп часто говорит о Гренландии как о стратегической уязвимости, месте, где нужно наращивать военное присутствие. Однако у США уже есть база на острове и оборонное соглашение с Данией. Что Штаты делают в Гренландии уже сейчас?

— Да, такое соглашение и правда есть. Оно берет начало в 1941 году, со времен Второй мировой войны. Дания тогда очень опасалась, что Гренландия может оказаться под контролем нацистов, и один из ее политических лидеров того времени, Кауфманн, фактически подписал соглашение с американцами, предоставив им военный доступ к Гренландии.

После войны, в 1951 году, это соглашение было формализовано. Оно предоставило США очень широкие права на деятельность в Гренландии. Американцы могли создавать оборонительные районы, летать через гренландское воздушное пространство, перебрасывать войска и при этом вообще не платить Дании арендную плату. Примечательно, что в 1951 году согласия самих гренландцев на это также не требовалось. Это было в значительной степени соглашение между США и Данией, и в нём не было срока окончания.

В 2004 году соглашение было модернизировано и преобразовано в трехстороннее — между США, Гренландией и Данией. Это было весьма значимо, поскольку показало, что все три стороны могут совместно работать по этим вопросам. Кроме того, американское присутствие было сведено к одному оборонному объекту — авиабазе Туле, которая сейчас называется космической базой Питуффик.

Главное значение космической базы Питуффик — это предупреждение о ракетных пусках. Одной из причин обновления соглашения в 2004 году стало внедрение усовершенствованной системы раннего предупреждения. Она позволяет обнаруживать не только баллистические ракеты, но и межконтинентальные баллистические ракеты, запускаемые, в частности, из России. Предполагается, что она также способна обнаруживать ракеты морского базирования.

— Если у США и так «развязаны руки» в Гренландии, почему Трамп говорит об этом как о проблеме? Что на самом деле может стоять за его интересом?

— Один из моих коллег, Рамал Шуфард, назвал это искусственно созданным кризисом (manufactured crisis. — Прим. ред.), и я с ним полностью согласна. Вокруг Гренландии нет никакой угрозы национальной безопасности. В Северной Атлантике нет российских или китайских кораблей, пытающихся приблизиться к территории США. На самом деле они находятся в Беринговом проливе, который гораздо ближе к Аляске, — так что скорее нужны инвестиции в инфраструктуру Аляски, а не попытки купить Гренландию.

Еще одна возможная причина интереса — хотя Трамп утверждает, что дело не в этом, — связана с критически важными полезными ископаемыми. Речь идет о редкоземельных и других стратегически значимых минералах, таких как графит и цинк, которые необходимы для производства оборонной техники (например, истребителей F-35), а также смартфонов и электромобилей. В настоящее время Китай перерабатывает более 90 процентов мировых редкоземельных минералов, что означает высокую зависимость большей части мира от Китая.

В Гренландии есть значительные запасы этих ресурсов, и поэтому некоторые предполагают, что Трамп хочет получить к ним доступ, чтобы развивать добычу и снизить зависимость США от Китая. Однако игнорируется тот факт, что на разработку таких месторождений потребуются многие годы, и это повлечет за собой значительные экологические издержки. Вовсе не очевидно, что население Гренландии поддерживает такое развитие событий.

Третья причина, разумеется, связана с имперскими амбициями. С учетом новой стратегии национальной безопасности США и идеи «полушарного» подхода Гренландия попадает в то, как США воспринимают свою сферу влияния. Трудно не рассматривать действия Трампа именно через эту призму — как стремление расширить территорию и реализовать имперские устремления.

— Рассматривает ли Трамп всерьез возможность применения военной силы для захвата Гренландии, и какие последствия это имело бы для НАТО?

— Я не думаю, что это осуществимо, и не думаю, что для США имело бы смысл прибегать к военным действиям. Если бы США всё же решили пойти на это, я не думаю, что существует сценарий, при котором Европа смогла бы этому противостоять. В Гренландии живет не так много людей, и там практически нет возможностей для отражения крупного военного вторжения со стороны США.

Однако издержки такого шага были бы колоссальными — с точки зрения репутации и отношений с европейскими союзниками США, — поэтому в этом нет рационального смысла. При этом новости о Венесуэле также стали шоком для международного сообщества, так что трудно с уверенностью сказать, на что администрация Трампа готова или не готова пойти.

Мы видели, как премьер-министр Дании заявляла, что это означало бы конец НАТО, потому что как вообще Альянс мог бы на это отреагировать? Это организация, основанная на консенсусе, где все государства-члены должны согласиться, прежде чем будут предприняты какие-либо действия.

Я не знаю точно, что произошло бы с НАТО, но создается впечатление, что это действительно стало бы концом Альянса. Как может существовать союз, если два его участника вступают в войну друг с другом?

— От каких внутренних проблем Трамп может пытаться отвлечь внимание?

— Сейчас он делает много крайне непопулярных вещей внутри страны. Ситуация с рейдами ICE получает очень негативное освещение в медиа, и люди крайне недовольны ростом страховых взносов на медицинское обслуживание, которые вступили в силу совсем недавно. По оценкам, расходы на здравоохранение для многих людей вырастут в два или даже в три раза по сравнению с тем, что они платили ежемесячно раньше.

Все эти проблемы возникают одновременно. У США плохая репутация на мировой арене, инфляция по-прежнему сохраняется. Таким образом,

Еще один внутренний фактор, который я бы упомянула, — это, конечно, ситуация с файлами Эпштейна. Любые упоминания об этом, по крайней мере, судя по тому, как Трамп об этом говорит, явно служат для него триггером. Ему очень не нравится обсуждать эту тему, он всегда уходит от ответа, и создается впечатление, что каждый раз, когда она всплывает, тут же происходит что-то на международной арене.

— Похоже ли это на то, что Путин сделал в Крыму?

— Это очень интересный вопрос — насколько такое сравнение вообще корректно. Я думаю, что оба случая можно отнести к тому, что я бы назвала отвлекающей внешней политикой, когда политические лидеры пытаются переключить внимание населения с внутренних проблем на какие-то действия за рубежом.

Подобное можно наблюдать в разных контекстах. Например, в случае Израиля и Газы многие предполагают, что Нетаньяху продолжает войну, чтобы избежать судебного разбирательства по обвинениям в коррупции и другим внутренним проблемам. Так что, на мой взгляд, здесь есть немало сходств.

Мне кажется, американское общество в целом довольно негативно относится к военным интервенциям, несмотря на весь опыт США в этом. Общественное мнение там скорее изоляционистское, и люди хотят, чтобы внимание было сосредоточено на внутренних вопросах: налогах, здравоохранении и тому подобном. Обычные люди в любой стране, как правило, меньше интересуются тем, что происходит за рубежом.

Кроме того, покупка Гренландии обошлась бы чрезвычайно дорого. Откуда взялись бы эти деньги? Расходы на это легли бы на плечи американских налогоплательщиков. А если бы для этого пришлось существенно повысить налоги, это стало бы серьезной проблемой.

— Какой сценарий развития отношений между США, Гренландией и Данией наиболее вероятен в ближайшие 5–10 лет?

— Проблема в том, что происходящее между Трампом и Гренландией вряд ли исчезнет в ближайшее время. Если бы это произошло один раз, это можно было бы списать на аномалию. Но он говорил об этом и в 2019 году, затем в 2025-м и снова в 2026-м. Я думаю, что вопрос Гренландии и дальше будет стоять достаточно остро, до тех пор, пока не будут достигнуты какие-то договоренности или найдено решение, которое его удовлетворит.

Я не знаю, как именно это будет выглядеть. Возможно, это будет означать рост оборонных расходов Дании, что уже началось с прошлого года. Возможно, это будет более широкое американское присутствие. Но особенно примечательно то, недавно датские спецслужбы в своем публичном докладе впервые назвали США «источником опасности и неопределенности». Ранее такого никогда не звучало.

Мне кажется, это очень наглядно показывает, насколько сильно изменилось восприятие ситуации в Дании.

Я думаю, впредь Дания будет меньше работать над тем, чтобы успокоить США, и больше — над сотрудничеством с северными и европейскими союзниками, над выстраиванием других союзов и партнерств, чтобы в вопросе Гренландии в будущем было больше поддержки.