Дни хаоса

В конце апреля 1945 года Вторая мировая война в Европе вступала в свою последнюю фазу. Германия агонизировала. Советские войска окружили Берлин и вели отчаянные бои на улицах города. На Западном фронте союзные армии пересекли Рейн и далеко продвинулись в глубь Германии. К концу апреля их передовые части приблизились к Лейпцигу, Нюрнбергу и Мюнхену, но дальнейшее наступление было ограничено политическими факторами: на Ялтинской конференции 1945 года зоны оккупации Германии были заранее определены. Чехословакия, в соответствии с ранее достигнутыми договоренностями, также относилась к советской сфере влияния, и, дабы избежать осложнений между союзниками, англо-американское командование предписывало своим генералам не выходить за рамки будущих линий разграничения.

Американская 3-я армия Джорджа Паттона к концу апреля вышла к реке Инн и готовилась двигаться дальше, в центральные области Баварии и Австрии. Здесь, в предгорьях Альп, обстановка была еще более запутанной, чем на Берлинском направлении. Командование нацистов планировало устроить на южных рубежах Третьего рейха так называемый «альпийский редут» — последнюю линию обороны. Хотя этот план по факту оказался скорее мифом, чем реальной стратегией, южная Германия и Австрия стали местом притяжения множества разрозненных воинских частей, нацистских чиновников и обычных беженцев. Известный американский журналист Уильям Л. Ширер писал в те дни для Chicago Tribune:

«Дороги выглядели как лоскутное одеяло, сотканное из самых разных представителей рода человеческого: побежденные немецкие солдаты, бредущие на запад, часто без оружия, мирные жители десятка национальностей, бегущие от одной неизвестности в другую неизвестность, и длинные караваны конных повозок — единственного транспорта армии, у которой закончился бензин».

Однако в этом хаотичном пространстве без сплошной линии фронта не все лошади оказались запряжены в повозки или забиты на солдатскую похлебку — те из них, что содержались в Испанской школе верховой езды в Вене, до поры до времени жили припеваючи. И как раз перспектива того, что они повторят судьбу своих менее благородных сородичей, заставила объединить свои усилия любителей лошадей по обе стороны фронта.

Лошадиные скрепы Габсбургов

Известная еще с XVI века Императорская школа верховой езды в Вене даже после крушения Австро-Венгерской монархии в 1918 году осталась символом придворной культуры Габсбургов и хранительницей классического искусства выездки. На протяжении веков здесь оттачивались принципы, восходящие к барочным трактатам Франсуа Робишона де ла Гериньера — директора конной академии при Людовике XV в Париже, который считается основателем современной школы дрессировки лошадей.

В первые годы своего существования школа в Вене использовала в основном испанских (андалузских) коней, но в конце XVIII века в Липице (сегодня это словенская деревня на границе с Италией) была наконец выведена новая классическая порода в основном белого окраса. Предками всех сегодняшних липицианов считаются 8 жеребцов и 35 кобыл, чьи родословные восходили к испанским, неаполитанским и арабским кровям.

Липицианы, отличающиеся исключительной грацией при массивном теле, обладающие редкой выносливостью, умом, долголетием и дружелюбным характером, разводились преимущественно для императорских нужд — придворных церемоний и парадных представлений.

После отречения последнего Габсбурга Испанская школа была открыта для широкой публики и включена в структуру Министерства сельского хозяйства Австрии. От приватизации учреждения австрийские власти отказались, полагая, что частные владельцы превратят школу в обычный цирк.

При этом поголовье в Липице пришлось разделить, поскольку эта часть Словении по итогам Первой мировой отошла к Италии. Часть животных осталась на прежнем месте, но значительное количество оказалось в австрийском Пибере (Штирия) и чешском Кладрубе, где также располагались бывшие императорские конюшни.

В 1938-м нацисты в результате аншлюса присоединили Австрию к Третьему рейху, а спустя год школу возглавил ее бывший ученик Алоис Подхайски. Во время Первой мировой он дослужился до полковника кавалерии, но затем полностью посвятил себя верховой езде. Представляя Австрию на Олимпийских играх 1936 года в Берлине, Подхайски завоевал бронзовую медаль в выездке. Выступал он на жеребце по имени Нерон — разумеется, липицианской породы. Новый директор настоял на переименовании школы — из Императорской она наконец стала Испанской.

Подхайски был не просто всадником, но философом верховой езды. Он искренне считал свое занятие высоким искусством, соединенным с самой природой. Одну из своих главных заповедей как наездника Подхайски сформулировал следующим образом:

«Принцип, от которого ни в коем случае нельзя отказываться, заключается в том, что всадник должен сначала научиться управлять собой, прежде чем сможет управлять лошадью».

Несмотря на милитаризацию и политизацию повседневной жизни Третьего рейха, начальник школы сумел сохранить внутреннюю автономию вверенного ему учреждения, защищая лошадей и наездников от мобилизации и различных издержек военного времени. Под руководством Подхайски занятия в знаменитом Зимнем манеже школы продолжались даже во время воздушных тревог, превращаясь в своеобразный ритуал непокоренного духа старой Австрии.

Только в 1942 году самые ценные племенные кобылы-липицианы были объявлены собственностью немецкой армии и отправлены на конный завод Хостау (современный Гостоунь) в Судетской области Чехословакии, недалеко от довоенной границы с Германией. Здесь собирали наиболее благородных животных со всех концов ограбленной гитлеровцами Европы. В Хостау с ними, в частности, работал известный немецкий ипполог Густав Рау, трудившийся над созданием новой, «совершенной» породы лошадей, соответствующей эстетическим идеалам нацистов.

Когда в 1945 году фронт и с запада, и с востока стал стремительно приближаться к центральным областям Третьего рейха, Подхайски готов был пойти на экстраординарные меры, чтобы спасти липицианов. Тем более, как ему было известно, американскую армию, действовавшую на Чехословацко-Австрийском направлении, возглавлял человек с похожими интересами и такой же кавалерист-олимпиец.

Паттон — славный ковбой

На фронтах Второй мировой войны сражались многие участники Олимпийских игр, включая медалистов по конным видам спорта. Например, японский барон Такэити Ниси был не просто олимпийским чемпионом — он был легендой конного спорта. Ниси выиграл золото в конкуре на Играх 1932 года в Лос-Анджелесе, выступая на коне по кличке Уран. Известный не только своими спортивными талантами, но и харизмой, барон покорял сердца голливудских звезд и западной публики, оставаясь при этом солдатом, верным самурайскому духу.

Немец Рудольф Липерт на жеребце по кличке Фазан завоевал золотую медаль в троеборье на Олимпийских играх 1936 года в Берлине. В рядах вермахта он дослужился до генерала, и под конец войны его поставили командовать 5-й танковой дивизией. Погиб Липерт 1 апреля 1945 года, сражаясь против англо-американцев в Западной Германии. Один его партнер по «золотой» команде, Людвиг Штуббендорф, погиб в 1941 году в Белоруссии, а другой, Конрад Фрайхерр фон Вангенхайм, попал в окружение под Сталинградом. Сразу после войны он был найден повешенным в лагере для военнопленных.

А вот лейтенант американской кавалерии Джордж Смит Паттон соревновался как пятиборец еще на Олимпиаде 1912 года в Стокгольме, но медалей не получил. В конкурсе он занял шестое место, а в общем зачете остался пятым, пропустив вперед сразу четверых шведов.

При этом, в отличие от Подхайски и прочих кавалерийских аристократов, Паттон весьма преуспел на военном поприще. Успев отметиться на Первой мировой, он еще в начале 1920-х свел дружбу с Дуайтом Эйзенхауэром, и это знакомство впоследствии немало помогло ему в продвижении по карьерной лестнице. Паттон командовал армиями во всех крупных кампаниях союзников в Западной Европе — в Африке, Италии, Франции. С 3-й армией, которую он возглавил в январе 1944 года, генерал прошел от Нормандии до Баварии, продвинувшись в конечном счете на восток намного дальше прочих англо-американских генералов.

К концу апреля части 3-й армии уже достигли немецко-чехословацкой границы, но перейти ее им не позволяли ялтинские договоренности. Советское руководство строго следило за тем, чтобы они соблюдались без отклонений.

На острие армии Паттона действовали кавалерийские группы, которые к тому времени уже превратились в механизированные соединения, оснащенные бронетехникой, джипами, грузовиками и мотоциклами. Тем не менее среди их офицеров оставалось немало знатоков конного дела — людей, прекрасно владевших искусством верховой езды и по-настоящему понимавших лошадей.

26 апреля, в день, когда на реке Эльба советские солдаты впервые встретились с американскими союзниками, бойцы 2-й кавалерийской группы на самой границе с Чехословакией взяли в плен немецкого офицера разведки люфтваффе, некоего оберст-лейтенанта Вальтера Холтерса. При нем оказались документы, касающиеся конного хозяйства в Хостау, включая фотографии породистых лошадей.

Рид, зная о любви Паттона к лошадям, немедленно доложил ему о своем открытии, добавив высказанное Холтерсом опасение, что, попади породистые кони в руки красноармейцам, они тут же будут съедены. Паттон отреагировал моментально: «Заберите их. И поторопитесь».

По наиболее распространенной версии, еще до того, как Холстерс встретился с Ридом, Подхайски успел обсудить с Паттоном варианты эвакуации липицианов. Однако, по мнению Индржиха Марека из Пражского института военной истории, решение спасти лошадей было личной инициативой Рида, а Паттон узнал обо всей этой истории только в мае 1945 года.

Что лошадь, что кошка

И всё же насколько были оправданны опасения американцев и немцев за лошадей в Хостау?

Вторая мировая стала лебединой песнью кавалерии: вскоре ей суждено было исчезнуть с полей сражений. После 1942 года традиционные конные атаки ушли в прошлое, лошадей стали использовать лишь для перевозки грузов и людей. А нередко им выпадала и более печальная судьба — становиться пищей для солдат.

Испытывая дефицит продовольствия, солдаты обеих армий на Восточном фронте легко пускали лошадей на мясо. Воевавший в Украине и Венгрии красноармеец Ефим Янкелевич вспоминал:

«Пришлось как-то есть и конину. В одну из голодух на зимней дороге лежала убитая немецкая огромная лошадь. Мы таких лошадей называли битюгами. Встал вопрос: есть или не есть? Все сомневались, и я в том числе. Кто-то из солдат из пополнения сказал: “Лошадь ведь не дохлая, а убитая”. И я вспомнил, что в какой-то книге читал, что многие народы едят конину как лакомство. По совету того же знающего солдата вырезали заднюю часть как лучшую. Запомнилось, что в котелке было очень много пены».

Немцы, оказавшись в экстремальной ситуации, тоже не гнушались есть конину. Рядовой Вильгельм Хоффман, попавший в плен под Сталинградом, писал в дневнике:

«Лошадей уже всех съели. Я бы съел кошку — говорят, ее мясо тоже вкусное. Солдаты выглядят как трупы или безумцы, ищущие хоть что-нибудь поесть».

А вот как солдаты окруженной 6-й армии Фридриха Паулюса, по словам британского историка Энтони Бивора, отмечали Рождество 1942 года:

«В одном подразделении 29-й пехотной дивизии зарезали последнюю вьючную лошадь, чтобы из ее мяса приготовить подарочные конские колбаски».

Но одно дело оказаться на грани голодной смерти, другое — употреблять конину в пищу, когда вопрос пропитания не стоит так остро. Однако тут надо оговориться, что в рядах Красной армии, бойцов которой, к слову, кормили вполне сносно, воевало множество представителей тех народов, чья национальная кухня традиционно включает блюда из конины. Например, колбаса казы или всем известный бешбармак. Хотя справедливости ради надо заметить, что и во многих странах Западной Европы это мясо довольно-таки популярно.

Так или иначе, ничего предосудительного в употреблении лошадей в пищу солдаты-якуты или солдаты-казахи не видели, а уж чистота породы животных, которых красноармейцы в условиях непрекращающихся боевых действий пускали на мясо, интересовала их в последнюю очередь.

Как пишет британский военный историк Марк Фелтон, собравший в своей книге «Призрачный гонщик» массу свидетельств об операции «Ковбой», Рид инициировал грозившую серьезным политическим скандалом операцию именно после беседы с Холстерсом. Немецкий офицер, в частности, рассказал американцу о том, что произошло с венгерскими «кузенами» австрийских лошадей при взятии Будапешта Красной армией:

«Венгерская Королевская школа верховой езды опоздала с эвакуацией. Колонна из 22 липицианов под руководством подполковника Гезы Хаслински-Крулля фон Хаслина (Geza vitez Hazslinszky-Krull von Hazslin) попала под обстрел советских танков Т-34 и была вынуждена сдаться. Восемнадцать жеребцов солдаты Красной Армии просто застрелили, чтобы пустить в пищу. Они также расстреляли всех конюхов и всадников, которые пытались заступиться за лошадей. Выживших четырех бесценных животных грубо запрягли и заставили тащить тяжелые повозки с боеприпасами. Ни одного из этих коней больше не видели. В одночасье жеребцы королевской венгерской липицианской породы, имевшие такие же древние родословные, что и их австрийские родственники, были потеряны для истории, превратившись в конские бургеры для голодных солдат».

И вот теперь в ситуации, когда передовые советские части отделяло от Хостау чуть более 100 километров, офицеры враждующих армий договорились, что не дадут пропасть еще одному породистому стаду. «Мы пришли к обоюдному согласию, что эти прекрасные животные не должны попасть в руки коммунистов, а пленных следует спасти», — объяснял позже Рид.

Не стоит отбрасывать и ту опасность, которую для животных представляли многочисленные беженцы, заполонившие дороги к концу войны:

Редкий альянс

Связь с немцами в Хостау Рид установил через офицера ветеринарной службы вермахта Рудольфа Лессинга, который в тот же день, 26 апреля, прибыл в расположение американской части. После коротких переговоров он отправился обратно, сопровождаемый капитаном Томасом М. Стюартом, наделенным полномочиями парламентера. Ночью два офицера — пешком, на мотоцикле Лессинга и на лошадях, взятых у чешского лесника, — добрались до Хостау.

Однако там выяснилось, что управляющий конным хозяйством подполковник Хуберт Рудофски, который поначалу одобрил план эвакуации лошадей на территорию, контролирую противником, после ухода Лессинга к американцам передумал. Подполковник был уроженцем Чехословакии (Богемии) и пришел к выводу, что с русскими он договорится скорее, чем с их союзниками. Так что Рудофски пообещал расстрелять и Лессинга, и явившегося с ним вражеского офицера как шпионов. Однако сперва он всё же решил посоветоваться с генералом Куртом Шульце, возглавлявшим ветеринарную службу вермахта и находившемся тут же, в Хостау.

В свое время Шульце водил дружбу с немецкими генералами, состоявшими в оппозиции к Адольфу Гитлеру, и после неудавшегося покушения на фюрера 20 июля 1944 года даже отсидел несколько дней в камере гестапо. Генерал согласился ознакомиться с предложениями касательно судьбы лошадей, и 27 апреля состоялась его встреча с офицерами-заговорщиками.

Сначала Шульц выслушал пламенную речь Лессинга, затем долго разглядывал и проверял документы Стюарта и, уточнив, сколько танков смогут привезти с собой американцы, выписал вражескому офицеру что-то вроде пропуска. «Когда ваши люди прибудут, никаких трудностей не возникнет», — пообещал генерал.

Стюарт немедленно вернулся в расположение своей части. Там он получил отмашку от Рида, и утром 28 апреля к Хостау на бронеавтомобилях выдвинулся сводный отряд 42-го разведывательного эскадрона под командованием майора Роберта Эндрюса, сопровождаемый несколькими легкими танками и самоходными орудиями. Как и обещал генерал Шульце, отряд добрался до конного завода, не встречая сопротивления, и сдача Хостау прошла без эксцессов.

Американцы обнаружили на ферме настоящее сокровище: целые табуны лучших арабских скакунов, русских казачьих лошадей и около двух с половиной сотен липицианов — всего около 600 животных стоимостью не менее 3 миллионов долларов. Среди них была, в частности, лошадь, ранее принадлежавшая министру иностранных дел Третьего рейха Иоахиму фон Риббентропу, а также жеребец короля Югославии Петра II, на котором тут же прокатился один из американских офицеров.

Как уже упоминалось, на конезаводе обитали не только лошади — здесь находилось множество военнопленных: британцев, новозеландцев, французов, поляков и сербов. Предвидя возможную контратаку противника, капитан Эндрюс решил вооружить всех, кто был способен держать оружие: и пленных союзников, и сдавшихся солдат вермахта, и даже нескольких русских коллаборационистов-дезертиров из 1-й казачьей дивизии. Позже их умение обращаться с лошадьми окажется для американцев неожиданно полезным.

Взяться за оружие разношерстной команде Эндрюса пришлось утром 30 апреля, в день, когда в своем берлинском бункере застрелился Гитлер. На протяжении нескольких часов защитники конезавода отражали хаотичные атаки эсэсовских подразделений, находившихся в районе Хостау. В результате этих стычек американцы и их ситуативные союзники взяли несколько сотен пленных, рассеяв остальных гитлеровских фанатиков по ближайшим лесам. «Немцы много стреляли, но особого вреда не нанесли», — вспоминал позже Стюарт. Тем не менее двое американских солдат в этих столкновениях погибли, и еще несколько были ранены.

Бой за конезавод в Хостау стал одним двух сражений Второй мировой, в котором бойцы под звездно-полосатым флагом и солдаты вермахта воевали на одной стороне.

Шевеление задницами

Параллельно с событиями в Хостау не менее интересные баталии разгорались и на высшем командном уровне среди генералов союзников. Британский комитет начальников штабов, поддержанный Уинстоном Черчиллем, настаивал, что солдаты Паттона не должны останавливаться и им следует продолжать движение на восток с тем, чтобы первыми вступить в Прагу. Однако и командующий войсками союзников в Европе Эйзенхауэр, и начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл, в отличие, кстати, от Паттона, не желали конфронтации с Советами и не собирались «рисковать американскими жизнями во имя чисто политических целей».

В результате по согласованию с советской ставкой линия максимального продвижения союзников была установлена по рубежу Карловы Вары — Ческе-Будеёвице. Так что 3-я армия продолжила свое движение, и в первых числах мая Хостау оказался в тылу американцев. Забегая вперед, скажем, что окончательно из Чехословакии американцы уйдут только к концу 1945 года.

Воспользовавшись тем, что линия соприкосновения была отодвинута, полковник Рид перенес свой штаб дальше на восток, в район Пльзеня, откуда начал готовить отправку лошадей в американскую зону оккупации. Многие кобылы находились на поздних стадиях беременности, так что задача, особенно в условиях творящегося на дорогах хаоса, была не из легких. Часть животных разместили в грузовиках, некоторых решили перегонять под седлом — в качестве наездников выступили американские солдаты и русские казаки. Только к 12 мая, когда Вторая мировая вот уже три дня как закончилась, сборы были завершены и колонна приготовились тронуться в путь. Объясняя после войны настроения среди своих солдат, Рид признавался:

«Мы так устали от смерти и разрушений, что нам хотелось совершить что-то замечательное».

Но как раз в этот момент у Хостау появились советские танки, и вся операция оказалась под угрозой. Как утверждает в своей книге Марк Фелтон, Рид взялся коммуницировать с союзниками предельно напористо. «У вас здесь нет никакой юрисдикции, — заявил полковник советскому генералу, который вышел ему навстречу. — Вы находитесь за американскими линиями». Советский офицер опешил: «Нет, это вы, американцы, находитесь за нашими линиями». После непродолжительных препирательств советский генерал, услышав предупреждение, что американцы откроют огонь, если его люди попытаются продвинуться дальше, велел своим солдатам остановиться.

Таким образом, финальный этап операции «Ковбой» стартовал в условиях полной политической неопределенности, да еще фактически под дулами советских танков. Оставив перед советскими солдатами заслон из бронетехники, Рид двинул колонну в сторону немецкого Мансбаха. На границе с Германией путь американцам преградили вооруженные ополченцы-коммунисты, заявившие, что лошади не должны покинуть пределов Чехословакии. Однако аргументы в виде нескольких единиц бронетехники и артиллерийских орудий, направленных в их сторону, убедили чехов освободить проезд.

Колонна без потерь завершила свой 200-километровый переход до Мансбаха, куда вскоре проведать лошадей прибыл из Вены Алоиз Подхайски. Поначалу поговаривали, что всех эвакуированных животных отправят в США, но Паттон пресек эти слухи, распорядившись вернуть липицианов в Австрию. К тому времени генерал уже лично познакомился с Подхайски — 7 мая командующий 3-й армией навестил конную школу в Санкт-Мартине на севере Австрии, где олимпийский призер по выездке продемонстрировал Паттону искусство своих подопечных. В мемуарах американский генерал признавался, что увиденное произвело на него двоякое впечатление:

«Мне показалось весьма и весьма странным, что во время мировой войны два десятка парней и людей среднего возраста вместе с тридцатью грумами тратили всё свое время на то, чтобы обучать несколько десятков лошадей шевелить задницами и становиться на дыбы, повинуясь всаднику, натягивающему поводья или ударяющему их пятками в бока. Как бы я ни любил лошадей, подобные вещи кажутся мне напрасной тратой времени и сил. С другой стороны, наверное, неправильно было бы позволить древнему искусству, сколь бы бессмысленным оно ни казалось, исчезнуть навеки, тем более все оценки субъективны. Лично для меня вольтижировка — вещь куда более интересная, чем живопись или музыка».

14 мая Подхайски познакомился и с Ридом, с которым ему нашлось что обсудить помимо судьбы липицианов. Американский полковник в свое время состоял в армейской команде США по верховой езде, начальник которой был большим поклонником австрийского наездника и даже назвал в его честь одну из лошадей. «Наш разговор вскоре показал, насколько жизнь полна интересных совпадений», — заметил по итогам встречи с Ридом Подхайски.

По договоренности с американцами 25 мая 244 липициана были погружены в 60 грузовиков и доставлены в Санкт-Мартин. Только две кобылы пострадали по дороге, и их пришлось усыпить. Тем не менее с конца войны прошло еще десять лет, пока эти животные оказались в своей родной конюшне в Вене, которая до 1955 года находилась в советской зоне оккупации.

Алоиз Подхайски руководил школой в Вене до 1964 года, но, даже выйдя на пенсию, он продолжил работать инструктором по верховой езде и выпускать пособия для наездников. В начале 1960-х он дублировал в сценах с лошадьми голливудского актера Роберта Тейлора на съемках фильма «Чудо белых жеребцов». Лента была посвящена событиям операции «Ковбой», а Тейлор выступал в роли Подхайски. Впрочем, к тому, что в действительности происходило вокруг липицианов весной 1945 года, голливудская картина имеет мало отношения.