logo
ИнтервьюОбщество

«Это моя война за детей, за их психику»

Психолог из Николаева — о том, как украинские дети справляются с травмой, полученной во время войны

Наталья Урус. Фото: кадры из видео

Почти сразу после начала войны в Риге открылся общественный центр «Common Ground» для помощи беженцам из Украины. Помимо практической поддержки и консультаций по оформлению документов, обустройству жизни в новой стране, центр оказывает и психологическую помощь: специалисты работают со взрослыми и детьми, у которых из-за войны развился посттравматический синдром. 

Психолог из «Common Ground» Наталья Урус, которая сама с несовершеннолетней дочерью уехала из Николаева, подвергавшегося обстрелам, рассказала о том, как украинские дети справляются с новым тяжелым опытом, и как, несмотря на всё, сохраняют оптимизм и веру в хорошее. 

— Можете рассказать про 24 февраля? Что с вами было в тот день?

— Мы проснулись от того, что аэродром, который не очень далеко от нас находится, начали бомбить. [В тот день] всё тряслось, летали самолеты, падали бомбы. Вот так мы проснулись. Я была в состоянии шока. Мы вроде и ожидали такое, но не могли поверить до конца в то, что конкретно на нас будут лететь бомбы… Тогда казалось: это должно было [скоро] закончиться. У нас были, наверное, надежды на переговоры: состояние шока не давало оценить ту ситуацию полностью и поверить в то, что не совсем чужие нам люди могут такое сделать. Николаев же русскоязычный город. От падающих на нас бомб было ощущение мерзости и чувство того, что тебя предали. И работая уже сейчас с детьми, да и со взрослыми, я понимаю, что и у них на травму от самой войны наложилось еще и это.

У подростков, с которыми я работаю, одно и то же ощущение:

невозможно нормально воспринимать людей, которые пришли и сказали детям, что они неправильно жили, что они говорили на неправильном языке, что они учились в неправильной школе…

После 24-го я прожила в Николаеве около месяца. Стало страшно, когда уже был захвачен Херсон, потому что мы находимся на полуострове, между нами и Херсоном — два моста. Стало страшно, что и наш город оккупируют. Как сейчас мы выяснили, была реальная угроза. После того как по нам «градами» начали бить, я со своей дочкой решила уехать.

— Этот месяц вы находились у себя дома?

— Да, дома. Тревоги начинались постоянно, потому что были регулярные ночные обстрелы. И под утро тоже. Когда ты туда-сюда в бомбоубежище бегаешь ночью, очень неприятно, страшно. У нас еще город темный, то есть выключается полностью всё. Страшно, когда ты в темноте идешь в бомбоубежище, в этой же темноте и тревоге возвращаешься домой, а потом опять сирена. Ты снова спускаешься. Страх всепоглощающий. Ты понимаешь, что не можешь его усмирить, не можешь спать, а если спишь, то в одежде, потому что боишься раздеться. Страшно было принимать душ, потому что могла начаться тревога. Для меня самый страшный день — это день, когда я пошла в аптеку, оставив дочь дома. В обычной жизни аптека рядом с домом. Тут начинается тревога, и ты бежишь и понимаешь, что твой ребенок дома, ты вроде бы близко, а вроде бы и далеко. Наверное, это было самое страшное, что я испытала. Страшно, когда ты уезжаешь под бомбами, когда ты в машине и звучит тревога, когда что-то где-то громыхает. Звук сирены будет звучать у меня в голове, наверное, всю оставшуюся жизнь.

— Сколько лет вашей дочери? Как она это всё воспринимала?

— Ей шестнадцать, взрослый ребенок. На нее это повлияло очень сильно, у нее развился страх. Как-то всю неделю она говорила во сне, рассказывала, как оборонять Николаев. Каждый воспринимает по-своему…

Люди, которые не были под обстрелами, не знают, что это такое. Некоторые пишут, надо нас бомбить, надо убивать больше. Это страшно.

Если ты не был под этими бомбами, ты не можешь даже теоретически догадываться, [каково] это состояние — описать его очень сложно.

— Как вы добирались до Латвии?

— Мы на машине доехали до Молдовы, оттуда своим ходом — до Польши, а там уже ждали друзья из Латвии, которые нас встретили, забрали, окружили большой заботой. Мы очень долго добирались.

— Чем вы занимаетесь в «Common Ground»?

— Я здесь работаю детским психологом, ко мне могут обращаться беженцы из Украины с психотравмами, с проблемами, которые были до войны. Я не из тех людей, которые убегают; если бы не ребенок, думаю, что осталась бы в Украине. Когда уезжаешь, чувствуешь себя предателем. То есть ты уехала, да, ради ребенка, не ради себя. Но всё равно, это очень болезненное чувство. И мне нужно было как-то помогать своей стране. Это моя война за детей, за их психику, за ее восстановление.

— Много детей проходит через вас?

— У меня прием идет с девяти до шести, то есть это минимум по восемь детей каждый день. Очень много детей из Мариуполя, Бучи, Харькова, Киева. Моя помощь заключается в том, чтобы научить их жить с тем опытом, который у них появился.

Наталья Урус. Фото: кадры из видео

— Какие самые часто встречающиеся проблемы?

— В основном у детей — посттравматический синдром. То есть они пережили травму, боятся теперь звуков, боятся своих воспоминаний, снов. Основные проблемы — это сон, страх, еще агрессия у детей проявляется, потому что они не знают, как справиться с этим опытом. Но могу сказать, что дети довольно быстро восстанавливаются. У ребят очень много историй, на основе которых мы с ними пишем сказки с хорошим концом. Я сейчас хочу запустить проект, попробовать сделать из этих историй какой-то мультик. Еще попробуем сделать книгу по этим сказкам — «Дети войны», про войну глазами детей. Я не знаю, понравится вам это или нет, но скажу: у нас дети уже придумали миллион дизайнов гроба Путина и миллион вариантов, как он должен умереть. Это наша любимая тема. Был вариант, что, когда Путин умрет, на его гробе проступит украинский флаг, а над россиянами взойдет украинское солнце желто-голубое, после этого гроб Путина обрастет желто-голубой паутиной. Грубовато, наверное, но это работающая методика. Мы рисуем с ними сказку, историю войны, то есть что было до и что будет после. У ребенка должна сложиться всё-таки оптимистическая картина того, что будет после. Наша победа, Украина после войны. Им становится легче, когда они видят перспективу, когда понимают, что потом всё будет хорошо.

Мальчик из Мариуполя, с которым мы два месяца работали, сначала к теме родного города не мог подойти вообще. Но через два месяца у нас появилась сказка: он нарисовал себя и войну цветом. То есть это был просто нарисованный цвет. Всё, что он чувствовал, — в форме цвета.

Наталья Урус. Фото: кадры из видео

— Какой был цвет?

— А цвета разные. Это был весь лист, разрисованный всем, чем можно. И в конце очень грубо было нарисован человечек, который лежал, просто лежал, и была написана фраза «Путин сдох». Ребенок смог через два месяца выразить свои чувства. Это сказка с сильной эмоцией ребенка, который не мог два месяца вообще о войне говорить. Он всегда отвечал: «Я ничего не помню, я ничего не знаю и ничего не боюсь». А спустя время у него проявилось желание избавиться от источника всех неприятностей.

Дети очень скучают по дому. Любовь к Украине усилилась до такой степени… Я не знаю, им теперь везде всё не так, [как дома].

У моей дочки друзья разъехались по разным странам, но [для них] дома лучше. Произошла переоценка собственной страны, переоценка всего того, что у нас было до. И у детей начинается: «Мы хотим домой, когда мы поедем домой?» Самое, наверное, грустное переживание было у девочки-девятиклассницы. Это был ее выпускной год. Ребенок приходит и говорит: «Я уже учусь в латышской школе, у них выпускной сейчас… Вот вы не подумайте, я не завидую. Но мне стало так грустно потому, что у меня нет моего выпускного». Моя дочка в 10-м классе, следующий год для нее последний в школе. Я не уверена, что будет выпускной, но даже если и будет, то не уверена, что в том составе, в котором они учились. И это очень больно. Это нельзя как-то вернуть, простить, компенсировать. Но дети оптимистично настроены, они реально любят свою страну. Они очень много стали говорить на украинском. Я сама стала говорить на украинском, хотя я из русскоязычного города. Детям стало стыдно говорить на русском. Наверное, это можно будет изменить, язык-то не виноват в том, что так получилось. Но вот эта фраза «стыдно говорить на русском» — это, наверное, не то, чего хотели добиться [в Кремле].

— Война с детьми останется на всю жизнь?

— Я думаю, со всеми это — на всю жизнь. Моя задача научить их жить с этим, научить видеть хорошее и дальнейшую перспективу. Они [эти воспоминания] не смогут как-то уйти. Это невозможно. Они не сотрутся, только станут другими. Взрослые считают, что детям не надо говорить про войну, что так дети смогут забыть о войне. На самом деле ничего не забудется. 75% детей восстанавливаются самостоятельно. Моя задача — выявить эти 25%, чтобы они смогли пройти через психотерапию. Разговор про войну очень страшен для взрослых. Больше, чем для детей. У меня был мальчишка, которому четыре года. Его родители сказали, что он, когда сюда приехал, бесконечно играл в войну. Маму это очень сильно напугало.

Взрослые должны дать детям выговориться. Был мальчик из Мариуполя, я его спросила: «Как ты считаешь, что будет после?»

И он нарисовал деревья и дома. Он говорит, что после войны будет очень много металла, мы его соберем и сделаем металлические деревья, дома тоже будут из металла.

Нынешних машин не будет, только летающие между деревьями машины. Потом он рисует три флага: украинский, флаг ДНР и НАТО. Я говорю: «Никита, что это?» Он отвечает, что через два года Украина объединится с донецкими, которые за нас, и они все вместе вступят в НАТО. Дети на рисунках строят города, рисуют красивую, добрую Украину.

Читайте также

Читайте также

Стукины дети

Крым отрабатывает на своих жителях культуру доносов: людей сажают за неправильную музыку, слова и даже расположение воздушных шаров

— Что самое жуткое, с чем вы столкнулись, работая здесь?

— Два случая были очень страшные. Это всё связано с Мариуполем. Ехала женщина с ребенком пяти лет, от прямого попадания бомбы у нее погибла почти вся семья: муж, сын, еще 12 человек родственников, она осталась с дочкой вдвоем. Девочке пять лет, и нужно было ей сказать, что у нее больше нет брата, папы, бабушки, дедушки. Ребенок метался, не понимал, что происходит, а маме сложно было собраться и сказать девочке, что больше никого нет. И второй случай — молодая женщина, которая осталась без ног, а ее ребенок погиб. Мы с ней ищем сейчас причины жить дальше. Остальные случаи — в основном дети, они готовы идти дальше. Даже самые маленькие, которые бегали в бомбоубежища, сделаны как будто из камней, совершенно непробиваемые.

— У вас есть родственники в России, вы хотите что-то донести них?

— Я уже не пытаюсь ничего до них донести. Все мои родственники в России — военные. Мой брат — хороший брат! — на вопрос о том, что они делают, зачем это, ответил: «Так надо». После этого я ничего доносить больше ни до кого не буду. Это тоже предательство. Во всей этой истории самое сложное — чувство предательства. У тебя же тоже есть русская кровь, думаешь, как можно было допустить такое? Даже после 2014-го года отношение к русским в Украине не было абсолютно отрицательным, а сейчас оно есть. Как-то я работала с группой детей, среди которых была совсем маленькая девочка из Мариуполя, она еще не очень ориентируется. Скорее всего, из Мариуполя ее семья выехала в Россию, а оттуда в Латвию. Дети представлялись и говорили, откуда они приехали. Эта девочка сказала: «Я приехала из России». Этот взгляд остальных детей, который был на меня обращен… В нем было написано: «Что она здесь делает?» Вот это останется надолго.

shareprint
Главный редактор «Новой газеты. Европа» — Кирилл Мартынов. Пользовательское соглашение. Политика конфиденциальности.
Мы используем файлы cookie.
Политика конфиденциальности.
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров.