«Новая газета. Европа» продолжает публиковать главы из книги бывшего политического заключенного Ивана Асташина «Путешествие по местам лишения». Асташин — фигурант одного из первых «придуманных» спецслужбами дел о молодых террористах. В 2012 году его, 20-летнего студента, приговорили к 13 годам строгого режима. За три года до этого Иван с «подельниками» поджег подоконник и несколько стульев в отделе ФСБ на «день чекиста». Тогда никто не пострадал, но спецслужбы раздули поджог до дела «Автономной боевой террористической организации». Из назначенных 13 лет Иван отбыл почти 10 — в том числе в ИК-17 Красноярского края и Норильлаге. Он вышел на свободу только в сентябре 2020 года, но и на этом зона не закончилась — политзеку назначили 8 лет административного надзора с запретом выходить из дома по ночам. «Это хуже условного срока», — говорит он сам. За 10 лет у Асташина накопилось достаточно уникального материала, часть из которого он ранее уже публиковал в ныне приостановившей работу «Новой газете». Вскоре книга Ивана выйдет в одном из независимых левых издательств в России. Такие путеводители по русской тюрьме, к сожалению, становятся все необходимее для жизни в репрессируемой стране.
Внешний вид СИЗО-3. Иллюстрация: Станислав Таничев
23 января 2014 года я в третий раз переступил порог пересылочного СИЗО-3 в Челябинске. Централ, как всегда, встретил меня возбуждённым гомоном арестантов и крепким тюремным духом из дыма сигарет, запахов чифира, пота, параши и слегка уловимых ноток тления конопли. Здесь кипела жизнь!
В хату подняли после формальных процедур, шмона, ожидания и душа, который я теперь, как бывалый, начал требовать у вертухаев сразу по приезду.
Как и в предыдущий раз, завели в камеру на подвале, где располагались транзитные хаты. Приём тёплый: крепкие рукопожатия, крепкий чифир и крепкие сигареты — всё, что было у арестантов, предлагали и мне. За кружкой чифира познакомились.
В этой камере я встретил рекорд переполненности — 11 человек на четыре спальных места. В московском СИЗО в 2014 году такое представить было невозможно, но в Челябинске никто даже глазом не моргнул. Только попросили вертухая ещё пару матрасов и одеял закинуть, когда завели меня и ещё нескольких человек.
Легавый отвечал:
– Нет матрасов!
– Старшой, да как нету? Пускай принесут! Нас тут 11 человек, а матрасов только четыре! — спорили с ним арестанты.
– Сейчас придумаем что-нибудь, — бросил вертухай и захлопнул стальную дверь.
Дверь в камеру здесь называли не как в Москве — тормоза, и не как в Красноярске — робот, а на свой манер — броня.
Так вот, только броня захлопнулась, пику — так здесь назывался глазок — сразу заткнули клочком туалетной бумаги.
– Чтоб не подсматривали! — прокомментировал кто-то из арестантов.
«Круто-круто!» — подумал я.
Хата была хоть и маленькая, но уютная: деревянный пол, деревянный стол с лавочкой. Что удивительно, ни общак, ни трамвайка не были прикручены к полу — переставляй, куда по кайфу.
В прошлом году, возвращаясь из Красноярска в Москву, я сидел здесь в соседней хате — 19-й, а в этой, 17-й, был котёл,теперь же братва переехала за стенку — в камеру № 15. Уже вечером я понял, почему.
Пока же осмотрелся. Ещё с прошлого раза я помнил, что между хатами 17 и 19 была кабура:проверил теперь — кабура на месте, очень удобно расположена, за шконкой прямо над трубой отопления. Выяснил, что под другой шконкой ещё одна кабура — как раз в котловую хату. Зарешёченное окошко под потолком, и неба за ним не видать, только бетонный колодец — мы в подвале. В остальном обстановка ничем не отличалась от множества других тюремных камер.
Скоро выяснилось, что мой сосед по «купе» в столыпинском вагоне, Казик Осетин, оказался как раз за стенкой, в камере № 19 — он позвал меня к кабуре. Стена была толстая, и через отверстие меньше головы плохо видно, но я узнал знакомые черты. Казика, как и ещё четверых осетин, вывезли из лагеря в Мордовии — по мнению администрации, они смутьяны и бунтовщики. Всех направили в разные места: Харпы, Иркутск, Чита, Алтай и Красноярск. Казику предстоял путь в Красноярск, и я по этапу рассказал ему всё, что знал об этом печальном месте — в итоге за сутки мы успели подружиться.
– Чё, Паук, говоришь, последняя остановка перед Красноярском?
– Да, последняя…
– Так надо оторваться по полной! У тебя там в хате местные есть?
– Есть.
– Поинтересуйся у них насчёт покурить, а я договорюсь, чтобы это с воли забрать.
– Добро-добро! — отозвался я, так как и сам не против был перед Красноярском немного расслабиться.
Я обратился к молодому арестанту, с которым уже успел до этого перекинуться парой слов. Серёга — предположим, звали его так — местный, но угрелся на Северах, где его и осудили за разбой, а теперь каторжанина привезли в Челябинск — отбывать наказание по месту жительства.
– Серёга, а ты как насчёт покурить?
– Анаши?
– Ага.
– Да я всегда за! — рассмеялся арестант.
– Надо найти здесь в городе. Как затянуть, человек договорится.
– Давай-давай! Я сейчас всех местных на уши подниму. Сейчас уже как раз пора лейку доставать. Вы домой шуманёте, и начну движуху сразу. Здесь ещё пару человек подключим.
Достали трубу. Как и говорил Серёга, сперва дали отзвониться этапникам.
Как только телефон оказался у меня в руках, я перво-наперво набрал номер мамы, потом сделал ещё пару коротких звонков и передал лейку следующему — всё-таки телефон один на 11 человек, всем надо успеть до ночи дать знать о себе близким. Без солидарности и учёта интересов других гармоничной жизни в обществе не будет.
Иллюстрация: Станислав Таничев
К 9 вечера на централе открывалась дорога. Как оказалось, помимо кабур в нашей хате были дороги ещё в две стороны.
Одна шла вверх, через этаж, сразу на второй — так как прямо над нами, на первом этаже, находилась медсанчасть, и жилых камер там нет. Тут всё просто: со второго этажа через окно спускали контрольку — тоненькую верёвочку — с грузом, а мы её зацепляли специальной палкой, скатанной из бумаги, с крючком на конце. Такую палку называли удочка или кукан. Потом либо мы, либо хата наверху привязывали к контрольке коня — уже достаточно толстую верёвку, сплетённую из бывших свитеров и мешков из-под сахара или хлеба. Ровно посереди коня в свою очередь крепился карман — сшитый вручную пенал с молнией или большой крепкий носок, который просто завязывался — для передачи в другую камеру маляв и небольших грузóв.
Другая дорога шла через продол. Её наладить посложнее: одна из камер выставляла в вентиляционное отверстие над дверью кукан, а другая должна была каким-либо образом закинуть на него контрольку через такое же отверстие — можно было раскачать грузик на специальной удочке, можно скрутить из бумаги ружьё и выстрелить в сторону соседей стрелой с привязанной к ней контролькой. Так или иначе, с первого раза редко удавалось словиться — то есть поставить дорогу.
Низкие технологии. Плетение коня
Сплести коня можно практически из любого материала — главное, чтобы материал можно было разделить на нити. Проще всего, конечно, взять какую-нибудь вязаную вещь — например, свитер — его легко распустить, и нитка получается толстая. Вообще распустить можно и самый обычный носок или полипропиленовый мешок. Из носка нитка получается очень тонкая, но когда, кроме носков, под рукой ничего нет — пойдёт. Полипропиленовая нить тоже достаточно тонкая, но очень прочная. Идеальный вариант коня — сплетённый из шерсти и полипропилена — он выходит прочным, достаточно толстым и скользящим, что тоже немаловажно при установке дороги.
Само плетение происходит следующим образом. Берётся клубок нити или несколько клубков — тогда концы нитей связываются. Нить продевается через какой-то зафиксированный объект — крючок, решётку, — и с клубком в одной руке и концом нити, которая продета через что-то в другой, человек отходит на необходимое расстояние — чуть дальше, чем требуемая длина коня. Конец нити привязывается к нити, выходящей из клубка — получается петля, которую можно крутить за счёт того, что она закреплена. Присовокупляя к ней новую нить, петлю осторожно нужно вращать, пока не наберётся необходимое количество нитей. Таким образом у вас в руках будет петля из множества нитей, проходящая, например, через решётку.
На следующем этапе эту петлю разрезают с того края, который у вас в руках, и на каждом из концов делается узел. Здесь плести удобно вдвоём, так как обе получившиеся верёвки надо вращать в одном направлении — например, по часовой стрелке — закрепив на концах что-нибудь — ручки, карандаши, алюминиевые кружки, пластиковые бутылки. Если верёвка тонкая — можно крутить просто пальцами, если потолще — удобнее всего ручки или карандаши, а серьёзные канаты сподручно крутить, подвесив на них пластиковые бутылки с водой.
Когда каждая из двух верёвок скручена до предела, их надо соединить и дать им переплетаться, вращаясь, в обратную сторону — в нашем случае, против часовой стрелки.
Конь готов!
Таким образом, наша хата была своеобразным перекрёстком: дороги шли во все четыре стороны. Естественно, и движуха лютая на такой трассе, тем более, за стенкой котёл, который ежедневно делал разгон — отправлял в транзитные хаты чай, курить и глюкозу.
Выглядело это так.
Около 9 вечера котловая хата пробивала в стену спартака — что означало наладку дороги. Мы отвечали таким же боем котлу и пробивали спартака в следующую, 19-ю, хату. Затем созванивались с камерой, что была от нас через этаж, — и настраивались с ними. Затем — с хатой через продол:
– Один-ноль, здоров были!
– Здорово!
– Как сами?
– Пойдёт. А вы как?
– Тоже потихоньку. Давай наладимся?
– Давай. Ставь кукан!
– Кукан стоит!
– Смотри!
Когда все дороги были налажены, со всех сторон на нас начинали сыпаться грузá и малявы. Тот, кто принимал, кричал тому, кто ближе к точковке — листу бумаги, где фиксировали все передвижения по трассе.
– Серёга, точкани: малява с 10-й на 15-ю.
– Точканул!
– И с 6-й на 19-ю Лысому.
– Ага!
В какой-то момент из-под шконки, где была кабура в котловую хату, начинали вылетать, словно гильзы от крупнокалиберного пулемёта, груза: шутка ли — весь транзит обеспечить чаем, куревом и глюкозой! Каждый день из котла отправляли от 30 до 50 грузов в зависимости от нужд транзита. Сигареты разгоняли в пачках — по 2-3 пачки на хату, как правило. Чай и глюкозу заворачивали в тубусы из бумаги, чтобы они могли пройти по трассе. К слову, ячейки внутренней решётки на окне — её ещё называли намордник — немного меньше пачки сигарет, поэтому, отправляя груза наверх, пачки приходилось сминать, чтобы они могли пролезть сквозь прутья решётки.
В первый день к дороге я не подходил — присматривался, да и не до того было: то звонил, то знакомился с сокамерниками, то узнавал новости на централе и по лагерям. А на второй день уже приобщился к трассе — как-никак опыт дорожника у меня большой, спасибо «Матроске»!
Одному здесь на трассе стоять нереально — дорога в четыре стороны, да ещё и точковать надо. По-любому, как минимум вдвоём: один принимает, другой точкует, потом один в одну сторону отправляет, а другой — в другую.
Я то точковал, то бегал от кабуры к кабуре, от окна к броне, от брони к кабуре, и снова по кругу. Так как кабура в 15-ю хату была под шконкой, там лежала половина матраса, завязанная с одной стороны узлом. Когда котёл цинковал нам в стену «принимай», я, словно морской котик, влетал под эту шконку и скользил на матрасе.
Кстати о матрасах. Менты тогда нам всё-таки принесли пару матрасов с подушками и одеяла. Мы сделали лежанку на полу напротив стола — положили поперёк два матраса, а в ноги — куртки. Таким образом на этом лежбище помещалось три человека.
Спальных мест всё равно не хватало: их получалось 7, а нас — 11. Помню, в какие-то сутки так получилось, что в течение светового дня все сперва не спали, а потом ночью все стали засыпать… В итоге ложились по двое на этих узких шконках! Кто валетом, кто как.
Через сутки после моего заезда местные ребята наконец-то нашли натурпродукт в городе — до этого все их знакомые барыги предлагали лишь спайс. Той же ночью дурмахорка залетела к нам в хату.
Мы с Серёгой стояли на дороге и решили, что как трафик пойдёт на спад, передадим дорогу кому-нибудь другому (согласно одному из пунктов Арестантского уклада, стоять на дороге в нетрезвом виде не дозволяется), а сами накуримся. Особенно активно шли груза и малявы где-то до часу ночи, потом начинался период переписки с монастырём — корпусом, где сидели женщины. После трёх дорога в основном молчала, и лишь редкие малявы да возвращающиеся лейки, которые на ночь кому-то отправляли, проходили через нас.
В три часа ночи мы с Серёгой решили попробовать шалу.
Часа через полтора ещё курнули. Я уже ни за что не гнал — ни за Красноярск, ни за ТПП, ни за СИЗО-1, ни за ИК-17. Просто кайфовал: смотрел на братскую хату, где вповалку похрапывали арестанты, на весёлого Серёгу, на Саню, что стоял на дороге, на деревянный пол, на лавочку, на стол, на сигареты «Родопи». Всё-таки братская атмосфера — это кайф. Пусть нас 11 человек в 4-местной хате, но мы здесь все как братья — и благодаря этому мы можем противопоставить себя мусорам. Поэтому мы можем ставить дороги, делать кабуры, затыкать пику, затягивать лейки, дудку, ставить бражку.
