logo
СюжетыОбщество

Великий камерный путь

Новая глава из книги экс-политзека Ивана Асташина «Путешествие по местам лишения»

Иван Асташин, специально для «Новой газеты. Европа»
ОТ РЕДАКЦИИ

«Новая газета. Европа» продолжает публиковать главы из книги бывшего политического заключенного Ивана Асташина «Путешествие по местам лишения». Асташин — фигурант одного из первых «придуманных» спецслужбами дел о молодых террористах. В 2012 году его, 20-летнего студента, приговорили к 13 годам строгого режима. За три года до этого Иван с «подельниками» поджег подоконник и несколько стульев в отделе ФСБ на «день чекиста». Тогда никто не пострадал, но спецслужбы раздули поджог до дела «Автономной боевой террористической организации». Из назначенных 13 лет Иван отбыл почти 10 — в том числе в ИК-17 Красноярского края и Норильлаге.

Он вышел на свободу только в сентябре 2020 года, но и на этом зона не закончилась — политзеку назначили 8 лет административного надзора с запретом выходить из дома по ночам. «Это хуже условного срока», — говорит он сам.

За 10 лет у Асташина накопилось достаточно уникального материала, часть из которого он ранее уже публиковал в ныне приостановившей работу «Новой газете». Вскоре книга Ивана выйдет в одном из независимых левых издательств в России. Такие путеводители по русской тюрьме, к сожалению, становятся все необходимее для жизни в репрессируемой стране.

Внешний вид СИЗО-3. Иллюстрация: Станислав Таничев

23 января 2014 года я в третий раз переступил порог пересылочного СИЗО-3 в Челябинске. Централ, как всегда, встретил меня возбуждённым гомоном арестантов и крепким тюремным духом из дыма сигарет, запахов чифира, пота, параши и слегка уловимых ноток тления конопли. Здесь кипела жизнь!

В хату подняли после формальных процедур, шмона, ожидания и душа, который я теперь, как бывалый, начал требовать у вертухаев сразу по приезду.

Как и в предыдущий раз, завели в камеру на подвале, где располагались транзитные хаты. Приём тёплый: крепкие рукопожатия, крепкий чифир и крепкие сигареты — всё, что было у арестантов, предлагали и мне. За кружкой чифира познакомились.

В этой камере я встретил рекорд переполненности — 11 человек на четыре спальных места. В московском СИЗО в 2014 году такое представить было невозможно, но в Челябинске никто даже глазом не моргнул. Только попросили вертухая ещё пару матрасов и одеял закинуть, когда завели меня и ещё нескольких человек.

Легавый отвечал:

– Нет матрасов!

– Старшой, да как нету? Пускай принесут! Нас тут 11 человек, а матрасов только четыре! — спорили с ним арестанты.

– Сейчас придумаем что-нибудь, — бросил вертухай и захлопнул стальную дверь.

Дверь в камеру здесь называли не как в Москве — тормоза, и не как в Красноярске — робот, а на свой манер — броня.

Так вот, только броня захлопнулась, пику — так здесь назывался глазок — сразу заткнули клочком туалетной бумаги.

– Чтоб не подсматривали! — прокомментировал кто-то из арестантов.

«Круто-круто!» — подумал я.

Хата была хоть и маленькая, но уютная: деревянный пол, деревянный стол с лавочкой. Что удивительно, ни общак, ни трамвайка не были прикручены к полу — переставляй, куда по кайфу.

В прошлом году, возвращаясь из Красноярска в Москву, я сидел здесь в соседней хате — 19-й, а в этой, 17-й, был котёл, теперь же братва переехала за стенку — в камеру № 15. Уже вечером я понял, почему.

Пока же осмотрелся. Ещё с прошлого раза я помнил, что между хатами 17 и 19 была кабура: проверил теперь — кабура на месте, очень удобно расположена, за шконкой прямо над трубой отопления. Выяснил, что под другой шконкой ещё одна кабура — как раз в котловую хату. Зарешёченное окошко под потолком, и неба за ним не видать, только бетонный колодец — мы в подвале. В остальном обстановка ничем не отличалась от множества других тюремных камер.

Скоро выяснилось, что мой сосед по «купе» в столыпинском вагоне, Казик Осетин, оказался как раз за стенкой, в камере № 19 — он позвал меня к кабуре. Стена была толстая, и через отверстие меньше головы плохо видно, но я узнал знакомые черты. Казика, как и ещё четверых осетин, вывезли из лагеря в Мордовии — по мнению администрации, они смутьяны и бунтовщики. Всех направили в разные места: Харпы, Иркутск, Чита, Алтай и Красноярск. Казику предстоял путь в Красноярск, и я по этапу рассказал ему всё, что знал об этом печальном месте — в итоге за сутки мы успели подружиться.

– Чё, Паук, говоришь, последняя остановка перед Красноярском?

– Да, последняя…

– Так надо оторваться по полной! У тебя там в хате местные есть?

– Есть.

– Поинтересуйся у них насчёт покурить, а я договорюсь, чтобы это с воли забрать.

– Добро-добро! — отозвался я, так как и сам не против был перед Красноярском немного расслабиться.

Я обратился к молодому арестанту, с которым уже успел до этого перекинуться парой слов. Серёга — предположим, звали его так — местный, но угрелся на Северах, где его и осудили за разбой, а теперь каторжанина привезли в Челябинск — отбывать наказание по месту жительства.

– Серёга, а ты как насчёт покурить?

– Анаши?

– Ага.

– Да я всегда за! — рассмеялся арестант.

– Надо найти здесь в городе. Как затянуть, человек договорится.

– Давай-давай! Я сейчас всех местных на уши подниму. Сейчас уже как раз пора лейку доставать. Вы домой шуманёте, и начну движуху сразу. Здесь ещё пару человек подключим.

Достали трубу. Как и говорил Серёга, сперва дали отзвониться этапникам.

Как только телефон оказался у меня в руках, я перво-наперво набрал номер мамы, потом сделал ещё пару коротких звонков и передал лейку следующему — всё-таки телефон один на 11 человек, всем надо успеть до ночи дать знать о себе близким. Без солидарности и учёта интересов других гармоничной жизни в обществе не будет.

Иллюстрация: Станислав Таничев

К 9 вечера на централе открывалась дорога. Как оказалось, помимо кабур в нашей хате были дороги ещё в две стороны.

Одна шла вверх, через этаж, сразу на второй — так как прямо над нами, на первом этаже, находилась медсанчасть, и жилых камер там нет. Тут всё просто: со второго этажа через окно спускали контрольку — тоненькую верёвочку — с грузом, а мы её зацепляли специальной палкой, скатанной из бумаги, с крючком на конце. Такую палку называли удочка или кукан. Потом либо мы, либо хата наверху привязывали к контрольке коня — уже достаточно толстую верёвку, сплетённую из бывших свитеров и мешков из-под сахара или хлеба. Ровно посереди коня в свою очередь крепился карман — сшитый вручную пенал с молнией или большой крепкий носок, который просто завязывался — для передачи в другую камеру маляв и небольших грузóв.

Другая дорога шла через продол. Её наладить посложнее: одна из камер выставляла в вентиляционное отверстие над дверью кукан, а другая должна была каким-либо образом закинуть на него контрольку через такое же отверстие — можно было раскачать грузик на специальной удочке, можно скрутить из бумаги ружьё и выстрелить в сторону соседей стрелой с привязанной к ней контролькой. Так или иначе, с первого раза редко удавалось словиться — то есть поставить дорогу.

Таким образом, наша хата была своеобразным перекрёстком: дороги шли во все четыре стороны. Естественно, и движуха лютая на такой трассе, тем более, за стенкой котёл, который ежедневно делал разгон — отправлял в транзитные хаты чай, курить и глюкозу.

Выглядело это так.

Около 9 вечера котловая хата пробивала в стену спартака — что означало наладку дороги. Мы отвечали таким же боем котлу и пробивали спартака в следующую, 19-ю, хату. Затем созванивались с камерой, что была от нас через этаж, — и настраивались с ними. Затем — с хатой через продол:

– Один-ноль, здоров были!

– Здорово!

– Как сами?

– Пойдёт. А вы как?

– Тоже потихоньку. Давай наладимся?

– Давай. Ставь кукан!

Кукан стоит!

– Смотри!

Когда все дороги были налажены, со всех сторон на нас начинали сыпаться грузá и малявы. Тот, кто принимал, кричал тому, кто ближе к точковке — листу бумаги, где фиксировали все передвижения по трассе.

– Серёга, точкани: малява с 10-й на 15-ю.

Точканул!

– И с 6-й на 19-ю Лысому.

– Ага!

В какой-то момент из-под шконки, где была кабура в котловую хату, начинали вылетать, словно гильзы от крупнокалиберного пулемёта, груза: шутка ли — весь транзит обеспечить чаем, куревом и глюкозой! Каждый день из котла отправляли от 30 до 50 грузов в зависимости от нужд транзита. Сигареты разгоняли в пачках — по 2-3 пачки на хату, как правило. Чай и глюкозу заворачивали в тубусы из бумаги, чтобы они могли пройти по трассе. К слову, ячейки внутренней решётки на окне — её ещё называли намордник — немного меньше пачки сигарет, поэтому, отправляя груза наверх, пачки приходилось сминать, чтобы они могли пролезть сквозь прутья решётки.

В первый день к дороге я не подходил — присматривался, да и не до того было: то звонил, то знакомился с сокамерниками, то узнавал новости на централе и по лагерям. А на второй день уже приобщился к трассе — как-никак опыт дорожника у меня большой, спасибо «Матроске»!

Одному здесь на трассе стоять нереально — дорога в четыре стороны, да ещё и точковать надо. По-любому, как минимум вдвоём: один принимает, другой точкует, потом один в одну сторону отправляет, а другой — в другую.

Я то точковал, то бегал от кабуры к кабуре, от окна к броне, от брони к кабуре, и снова по кругу. Так как кабура в 15-ю хату была под шконкой, там лежала половина матраса, завязанная с одной стороны узлом. Когда котёл цинковал нам в стену «принимай», я, словно морской котик, влетал под эту шконку и скользил на матрасе.

Кстати о матрасах. Менты тогда нам всё-таки принесли пару матрасов с подушками и одеяла. Мы сделали лежанку на полу напротив стола — положили поперёк два матраса, а в ноги — куртки. Таким образом на этом лежбище помещалось три человека.

Спальных мест всё равно не хватало: их получалось 7, а нас — 11. Помню, в какие-то сутки так получилось, что в течение светового дня все сперва не спали, а потом ночью все стали засыпать… В итоге ложились по двое на этих узких шконках! Кто валетом, кто как.

Через сутки после моего заезда местные ребята наконец-то нашли натурпродукт в городе — до этого все их знакомые барыги предлагали лишь спайс. Той же ночью дурмахорка залетела к нам в хату.

Мы с Серёгой стояли на дороге и решили, что как трафик пойдёт на спад, передадим дорогу кому-нибудь другому (согласно одному из пунктов Арестантского уклада, стоять на дороге в нетрезвом виде не дозволяется), а сами накуримся. Особенно активно шли груза и малявы где-то до часу ночи, потом начинался период переписки с монастырём — корпусом, где сидели женщины. После трёх дорога в основном молчала, и лишь редкие малявы да возвращающиеся лейки, которые на ночь кому-то отправляли, проходили через нас.

В три часа ночи мы с Серёгой решили попробовать шалу.

Часа через полтора ещё курнули. Я уже ни за что не гнал — ни за Красноярск, ни за ТПП, ни за СИЗО-1, ни за ИК-17. Просто кайфовал: смотрел на братскую хату, где вповалку похрапывали арестанты, на весёлого Серёгу, на Саню, что стоял на дороге, на деревянный пол, на лавочку, на стол, на сигареты «Родопи». Всё-таки братская атмосфера — это кайф. Пусть нас 11 человек в 4-местной хате, но мы здесь все как братья — и благодаря этому мы можем противопоставить себя мусорам. Поэтому мы можем ставить дороги, делать кабуры, затыкать пику, затягивать лейки, дудку, ставить бражку.

Иллюстрация: Станислав Таничев

Август-сентябрь 2021 года

shareprint
Главный редактор «Новой газеты. Европа» — Кирилл Мартынов. Пользовательское соглашение. Политика конфиденциальности.
Мы используем файлы cookie.
Политика конфиденциальности.
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров.