Комментарий · Культура

Во тьме и наяву

Канны-75 как социальный диагноз: обзор главных премьер кинофестиваля

Лариса Малюкова, специально для «Новой газеты. Европа»
Лариса Малюкова, специально для «Новой газеты. Европа»

Кадр из фильма «RMN» Кристиана Мунджиу

Политика… Да, она продолжает режиссировать, даже на Круазетт. Фестиваль бранят со всех сторон: зачем Зеленскому позволили так долго говорить на открытии? Зачем оставили в программе фильм Серебренникова? Зачем Серебренников на пресс-конференции не обличил Абрамовича, который помог ему освободиться досрочно?

Когда я стояла в очереди перед одним из показов во Дворце, журналист из Бельгии бросил взгляд на мой бейдж и громко заявил своей коллеге: «Ну вот, говорили, что русским журналистам отказано в аккредитации. А я все время на них натыкаюсь». Пришлось представиться. Объяснить, что на фестивале действительно всего несколько критиков из России, причем из независимых изданий. Что происходит с независимой прессой в России. Рассказать об Анне Политковской и ее последователях. О людях разного возраста, которых арестовывают за пустые листы бумаги или библейскую заповедь или стихотворение Некрасова, которое даже не успели прочитать вслух. И почему журналисты уезжают, чаще всего в никуда. Ничего про это они не знают и не слышали. Расстались друзьями, обменявшись контактами.

Потом мы вместе смотрели страшное в своей будничности кино «Мариуполис-2» убитого документалиста Мантаса Кведаравичюса, продолжение его первого фильма. В том бомбы падали, но не так уж часто. Они стали повседневностью, такой же, как столкновение трамваев или дождь. В новой картине, завершенной коллегами Мантаса, все трагичней, мучительней. Люди живут внутри войны. Точней пытаются жить. И уже тоже почти привыкли к «невыносимой тяжести бытия». Заурядность и тотальность кошмара — в долгих статичных кадрах. В которые война входит без спроса дальними и близкими взрывами, столбами огня и дыма, супом в бомбоубежище и ведрами вместо туалета.

Кадр из фильма «Мариуполис-2»

Мы бесконечно смотрим, как горят дотла чьи-то дома — дома некогда чудного, сверхэкологичного города. Двое бездомных работяг тащат тяжелый аккумулятор. Чтобы вытянуть его из гаража, приходится убрать мертвых хозяев. Аккумулятор дотащат. Правда, без проводов — зато с бензином.

Главное место действия фильма — Христианско-Евангелистская церковь на улице Куинджи. Крепкая, кирпичная — в ней укрываются оставшиеся без крова. Им варят на костре еду, оставляют на ночлег. Но однажды попросят «покинуть помещение»: сколько можно? Но куда идти? Вопрос измученных полуживых людей, повисая в воздухе, напомнит вечное Quo vadis, Domine, произнесенное апостолом Петром, вынужденным покинуть Рим во время гонений императора Нерона. Над церковью летают выжившие после бомбежки голуби из соседей голубятни, и бегает случайно выжившая дворняга, которая заглядывает в глаза людям, не понимая, что же с ними случилось? Куда они все идут?

Литовский режиссер Мантас Кведаравичюс. Фото: kino-teatr.ru

Каннский лауреат Кристиан Мунджиу («4 месяца, 3 недели, 2 дня») представил несколько путанную, выразительную сверхэмоциональную картину «RMN» о годовой травме Европы — ксенофобии как топливе гражданской войны. RMN — это местная аббревиатура нашей МРТ, магнитно-резонансной томографии, иными словами, сканирование мозга, которое выявляет скрытую болезнь. Мунджиу от фильма к фильму исследует скрытое и явные болезни не только румынского общества, но и европейского: коррупцию, продажность чиновников, всеобщее недоверие, ханжество, национализм, безработицу, страх.

История разворачивается в мультиэтническом городке Трансильвании. На местный хлебозавод по европейской квоте нанимают рабочих из Шри-Ланки. причем эти вакансии не спешат занимать местные работяги. Это решение воспламеняет бикфордов шнур, ведущий к самым темным, спрятанным за фасадом европейского глобализма сторонам бытия, поджигая порох дремучей ненависти к чужим. Причем многие жители городка сами предпочитают зарабатывать в Европе, и там уже чужие, пришлые, униженные и оскорбленные — они.

Кульминация фильма — 17-тиминутный эпизод местного собрания. До боли знакомые выступления: «Пусть едут туда, где родились»; «Кто их знает, мусульман, какие у них там мысли и вирусы и болезни, не будем покупать хлеб, сделанный их руками»; «Ах, они не мусульмане, католики? Ну, какая разница, пусть убираются, мы уже подписи собрали».

Кадр из фильма «RMN»

Народ против! Многовековые предрассудки и страх сквозят в местных языческих обычаях, когда люди надевают шкуры животных. Животные инстинкты берут верх над великодушием и милосердием, к которому вроде бы должна призывать церковь. Но священник заодно с большинством. Мнение меньшинства никого не интересует. «Это и есть демократия!» — кричат энтузиасты депортации чужих.

В «Треугольнике печали» обладатель Золотой пальмовой ветви Рубен Эстлунд («Квадрат») рассмешил, шокировал, но несколько переборщил, как минимум, с хронометражем и карикатурностью. Его фарсовая комедия — вариация на тему пьесы «Восхитительный Крайтон» (там миллионеры оказались на необитаемом острове и вынуждены были спасаться без помощи челяди) — безжалостная, наотмашь, плакатная социальная карикатура. Треугольник печали — это пространство между бровями и переносицей, там и возникают наши возрастные или «стрессовые» V-образные морщины. Примеченные на кастинге, они могут помешать карьере полностью депилированной модели Карлу (Харрис Дикинсон). Но нет, все исправит небольшой ботокс! В первой главе сверхсерьезный Карл выясняет отношения с подругой, супермоделью Яей (Чарлби Дин): почему она не выразила желания заплатить за ужин в ресторане, она же зарабатывает больше?! В алгоритме современного социума гендерное равенство превыше всего! Так почему же она ждет, когда он заплатит по чеку? Вязкий абсурдистский диалог, как застрявшая на царапине пластинка — фирменное блюдо автора более изысканного «Квадрата».

Кадр из фильма «Треугольник печали» Рубена Эстлунда

Во второй главе трехтактного фильма — «и корабль плывет». Точней — роскошная яхта (в роли судна «лакшери» — бывшая яхта Онассиса). На этом «корабле дураков» — по паре богатейшей твари на любой вкус. Улыбчивые пожилые британцы (ожившие герои ядерного мультфильма «Куда дует ветер») с миллионами, заработанными на продаже ручных гранат (одна из них прилетит на яхту: «О, Уинстон, разве это не из наших?»); русский олигарх, объятый женой и любовницей, этот король дерьма заработал деньги на торговле удобрениями в Восточной Европе; шведский программист, написавший заветный золотой код для игр. Карл и Яя здесь скорее «для украшения стола». Впрочем, все здесь не столько живые люди, сколько виртуальные инстаграмеры, предпочитающие изображать, позировать, красоваться. На яхте привычная «форма жизни»: белый верх — темный низ. Внизу жирующую, упивающуюся собой капризную белую верхушку обслуживают темнокожие повара, машинисты и уборщицы во главе с Эбигейл.

Все переменится после катастрофы на необитаемом острове (почти «Острове Гиллигана» или как «Последнем герое»), где с чистого листа конструируется «Новый порядок»: низы становятся верхами, Эбигейл — единственная из выживших путешественников, которая умеет разжечь огонь, достать и приготовить пищу, начинает «командовать парадом». Все снова неравны. Только товаром вместо никчемного Ролекса и Инстаграма оказывается «секс по требованию». Здесь русский капитализм держит пари с американским коммунизмом — на раздевание. Кто не работает — тот жрет икру и морских гадов (привет «Большой жратве»), а потом катается в собственной блевотине. Любовь транспортируется в цифровую связь с фолловерами. Главное, ни к кому не поворачиваться спиной. Откусят. Этому «треугольнику печали» никакой ботокс не поможет.

Философская фреска Ежи Сколимовского «Ео» вдохновлена шедевром Робера Брессона «Наудачу, Бальтазар», в котором, как точно подметил Годар, «весь мир за полтора часа». Но вместо тихого сожаления о бездушии мирового устройства фильм Сколимовского пропитан почти безнадежной, неистребимой горечью.

Кадр из фильма «Ео»

«Ео» — мир с точки зрения ослика. Мы не видим его рождения. Но застаем в редкие минуты идилии и покоя. Они с чудесной артисткой цирка на колесах Касандрой (Сандра Джимальска) нежно заботятся друг о друге. Потом придут борцы за права животных, Ео отпускают, начинается его долгая одиссея из Польши в Италию. Благими намерениями… Он будет попадать из одних рук в другие: равнодушные, жестокие и даже заботливые. Но никогда больше не обретет покинутого рая и нежных рук Касандры. В огромных бархатных зрачках Ео отражается реальность в своем сюрреалистическом, непривлекательном наряде. Крепкие дядьки гоняют мяч, потом скачут и радостно вопят в местном пабе, пока не приезжают болельщики другой команды, и они не дубасят друг друга смертным боем. Достается и Ео, его избивают битами. Заодно. На гигантской свалке его заставят перевозить с места на место ненужный хлам. Его будут запирать в отвратительных зверинцах. Его даже решат отправить на живодерню — ведь лучший салями из ослятины. Увидит Ео и воплощение красоты — белоснежную лошадь, «шея, словно рука балерины… и глаза азиатской рабыни». В отличие от Брессона, Сколимовский избегает софистики, религиозного подтекста и символизма. Он внимательно рассматривает мир homo sapiens, сокрушительно лишенный эмпатии. Саморазрушающийся — с точки зрения вечного ослика. Кино как ожившая живопись. Вода, падающая с вершины, а кажется — летит вверх. Время кружит в инфернальном беге камеры сквозь какие-то туннели, алые коридоры без выхода — воображаемые миры Ослика. Его сны о райских кущах, где Касандра улыбается и гладит его.

Впрочем, простой, аскетичный стиль Сколимовского лишен сентиментальности, искусственной красивости. Здесь камера — то есть мы — превращается в глаза Ео. Мы его глазами исследуем наш чудовищный, прекрасный и яростный мир заново. С белого листа. Это по-настоящему эмоциональное переживание, в котором нет необратимой зависимости между причиной и следствием. Художественными средствами на экране воплощен сам поток жизни, который тебя несет незнамо куда. Страшно, что там за поворотом. Жизнь? Или смерть по цене салями.

Кадр из фильма «Топ Ган: Меверик»

А пока синефилы размышляют над очередной реинкарнацией сюжета «Золотого осла», отправленного в нескончаемое путешествие Апулеем во II веке, массовый зритель выстраивается колоннами в поисках лишнего билета на кинозрелище, добросовестный сиквел «Топ Ган: Меверик» Джозефа Косински. Если повезет, можно взять автограф у самого Тома Круза, морщины которого навечно заморожены ботоксом. Начинается показ, к слову, с длинного ролика, посвященного Крузу, награжденному почетной Пальмовой ветвью. За вклад в дело, я бы сказала, экранного мира. Из фильма в фильм он нас спасает в воздухе, на земле, в воде. Рискует, падает, разбивается в хлам — и никогда не умирает. Он пообещал, что его «Миссия невыполнима» за номером семь, премьера которой снова откладывается, и в которой он на мотоцикле летит в пропасть, непременно выйдет. Кто бы сомневался. Должно быть что-то в нашем сотрясаемом катастрофами и войнами мире что-то стабильное.

#каннский фестиваль #фильм #кино
Главный редактор «Новой газеты. Европа» — Кирилл Мартынов. Пользовательское соглашение. Политика конфиденциальности.
Мы используем файлы cookie.
Политика конфиденциальности.
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров.