Сюжеты · Общество

Россия для мертвых

Все самое плохое произошло со страной до 24 февраля. Дневники журналиста Алексея Тарасова о том, из какого ада набирают солдат для бойни в Украине

Фото: администрация Большемуртинского района Красноярского края

В записях день за днем, без перерыва — и личная психотерапия, и следование известным традициям; строгое следование ритуалу в переломные моменты истории может спасти от помрачения рассудка и подает примеры внутренней дисциплины окружающим. Уже сам ритм каждодневного думания — как это все вокруг тебя, а теперь и в тебе самом стало возможно и что будет дальше — создает и распадающейся жизни, и продолжающемуся тексту дополнительную поддержку, экзоскелет — вроде тех, которые сейчас подгоняют под украинских и русских солдат, раненных с поражением периферических нервов.

Между тем здесь придется обходиться без скелета — здесь представлены отрывки из дневника. Регулярность и последовательность как системообразующие функции текста улетучиваются, и для фрагментов требуется иной внутренний сюжет, нежели для целого. Поэтому календарным принципом в данной публикации пришлось пренебречь. Полностью и по порядку эти записи будут представлены в готовящейся к изданию книге «Сорок и один день. Тыловой дневник». Автор — Алексей Тарасов, обозреватель «Новой газеты», живет в Красноярске.

5 марта

Мой товарищ И. сегодня с изумлением рассказывал об открытии другого себя: осознал, говорит, что впервые за долгую жизнь (ему ведь уже 60) абсолютно искренне и от всей души желает конкретному человеку смерти. Если б не он, дескать, я бы так и не узнал, что способен на такие яркие чувства, на выжигающую все внутри ненависть.

Вот и я делаю открытия: думаю, физически не смогу исполнять профессиональные обязанности. Только что пришло сообщение о гибели в Украине майора Кашанского, уроженца Шарыповского района Красноярского края. На похороны не поеду, не буду говорить с родственниками и друзьями, и не буду потом думать, что об этом написать. Был бы лопоухий вчерашний призывник — еще бы подумал, ехать ли. А тут — точно нет.

15 апреля

Администрация Енисейского района сообщает о гибели в Украине Романа Акимова. Местные СМИ пишут, что родные почти месяц ничего не знали о его судьбе. Сестра солдата Наталья рассказывает NGS24.RU, что в последний раз созванивались с ним 15 марта. Погиб он через день, но подтвердилось это лишь после того, как взяли ДНК, родных известили 10 апреля. Роману было 18 лет. Призвали в декабре прошлого года, и он вскоре подписал контракт.

Роман Акимов. Фото: Администрация Енисейского района 

Мальчик родился там, где в 80-х годах прошлого века СССР строил почти библейскую башню — она целила пробить небесный свод. Наш ответ американской СОИ (программе «звездных войн»): поселок Шапкино, в то время — Енисейск-15. Красноярская РЛС — крупнейшая в мире надгоризонтная радиолокационная станция. Размеры антенны передатчика составляли 30х40 м, приемной антенны — 80х80 м. Высотные сооружения и вспомогательные узлы уходили вглубь земли еще на несколько десятков метров.

На стратегический узел, выраставший в 220 верстах к северу от Красноярска, горбатилась вся страна. Кроме десятков тысяч стройбатовцев, сюда собрали специалистов со всего СССР, ехали как на БАМ, только не пролетарии — техническая интеллигенция, работавшая на «оборону». Когда объект уже был готов заступить на стражу Отчизны, США заявили, что он грубо нарушает договор по ограничению систем противоракетной обороны 1972 года, запрещающий размещение станций предупреждения о нападении где бы то ни было, кроме как на периферии национальной территории. Красноярскую же РЛС построили в центре страны.

И ее начали разрушать. Те же люди, что строили. Здесь, в Шапкино — концентрированное выражение людской драмы, что сопровождала гибель империи. 

«Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился…» (А.П. Чехов). Советским поколениям, делавшим ракеты и перекрывшим Енисей, колокола поднимать не довелось. Для тысяч людей его заменило это циклопическое сооружение РЛС. И в его разрушении был тот размах, что сводил с ума, та же отравившая все и растянутая во времени вспышка остервенения и веселья, что — ровно то же — потом происходило на площадях весной 2014-го, в соцсетях, радио- и телеэфирах февраля-марта 2022-го, в этих воскресных Z-автопробегах.

Впервые я приехал в Шапкино — когда стало можно — в 1992-м, уже на руины. И потом приезжал снова и снова, это зрелище завораживало. Сквозь обрушенные конструкции из сборного железобетона, сквозь обломки аппаратуры слежения за небом уже рос лес. Над засыпанным оврагом, в который стройбат свалил десятки мощных грузовиков, чтобы получить новые, трава росла плохо. Невдалеке — осколки волноводов и для их охлаждения построенных машин — каждая из двадцати заменила бы все холодильные мощности громадного, на миллионный город, мясокомбината.

Мощнейшие ЛЭП, подведенные к объекту, исчезали километрами. Пропала подстанция со 110-тонными трансформаторами. Поле боя отдали мародерам на долгие годы, охотники за цветными металлами, просто за железом и стройматериалами паслись там и спустя десятилетие — сколько ж здесь закопали всего? Подцепят кабель трактором и тащат — сколько вырвут.

В 80-е уже постелили паркет в генеральских офисах. Жилой поселок строился на 5-6 тысяч человек — панельные пятиэтажки, школа, детсад. Все разбили и разгромили, за исключением трех многоэтажек, где жили сами — те, кто не смог отсюда уехать.

Потом начали жаловаться. Писали всем, даже Бушу-старшему, тогда президенту США. «Жители поселка переловили и съели всех бродячих собак. Бежать отсюда некуда. Дело может дойти до людоедства и массовых самоубийств». Помню, после этого письма приехал в Шапкино вновь. И на развалинах увидел рыжего пса. Говорю: не всех, значит, съели. А глава сельсовета горько так: «Эта собака жива только потому, что она моя…»

Похороны Романа Акимова. Фото: Администрация Енисейского района

Городок, выстроенный при башне, обессмыслился, и вслед за башней потерял мужчин. С балконов панельных пятиэтажек и лавок строго, напряженно и бесцельно смотрели друг на друга рано состарившиеся «разведенки» — брошенные офицерские жены. Вдовы — многие офицеры постреляли друг друга и сами себя, когда рушили башню.

Со временем в городе женщин случились перемены: заброшенные пятиэтажки восстановили, и на протяжении нескольких лет в них свозили с севера старух, собирали инвалидов со всей округи — а она тут на север и восток чуть не в тысячу километров. Безногих, слепых. Здесь же нашли приют вдовы «бичей» — аборигенов, пиливших по соседству лес. Пока лес в округе не кончился, лесопилки не позакрывали, а сами они не выжгли себя водкой.

Впервые я приехал в Шапкино за 11 лет до рождения Романа Акимова, в последний раз — в 2007-м, когда ему было четыре года, а в школу тогда пошли десять первоклассников. Может, и его тогда видел, в тех же записях в блокноте, где про десять первоклашек: «От звездных щита и меча — в одной конструкции, обращенной в прах — навстречу попалась лишь кокарда на ушанке смурного мальчишки. Сидел рядом со старухой на лавке».

В школе тогда делали музей имени одного из своих учеников — Володи Боровикова, он погиб в Первой чеченской, присвоено звание Героя России. А школе потом присвоят его имя. Володя Боровиков был сыном офицера, прибывшего служить на Красноярской РЛС.

Похороны Романа Акимова. Фото: Администрация Енисейского района

К моменту похорон Романа Акимова солдатские закрытые гробы или известия о гибели пришли еще в следующие населенные пункты Красноярского края: города Енисейск, Лесосибирск, Канск, Назарово, Норильск, в поселки, села и деревни Боготольского, Богучанского, Большемуртинского, Ирбейского, Казачинского, Манского, Саянского, Шарыповского районов. Это не полный список, я к тому, что это снова типичная история поселков и маленьких городов. Повторяется Афганистан, две чеченские войны, пограничье Таджикистана, все эти горячие точки.

С 80-х, с Афганистана, что-то все-таки стронулось, тогда устраивать прощания в общественных местах запрещали. Гробы везли по домам, потом оттуда сразу закапывать.

Но и сейчас власти сообщают о потере «наших сыновей» скромно, как правило, не на официальных сайтах, а в своих соцсетях. И — постфактум, когда уже закопали. Если все же окажешься на церемонии (коллегам представился такой случай) — тут же подходят. Один за другим. Кто позволил снимать? Подходят не военные, не представители власти, посещающие эти похороны — а родственники, друзья. Рекомендуют засунуть камеру куда поглубже.

Родина — в самом широком смысле — погибших сыновей стесняется, боится, хочет спрятать? Ей, может, стыдно перед ними? Она не уверена в своей и погибших правоте? Если б было объявлено военное положение, соответственно цензура, что-то можно было понять. Но их нет. И информации почти нет — такое дозирование равнозначно ее запрету. И реляций о доблестях, о подвигах и славе тоже особо не видно. Есть лишь попытки истерить на эту тему, вскипятить местные ровные всегда воды, возгонка военно-патриотических чувств.

Нет никаких сомнений в том, что власти и пропагандисты сами потом обделаются, увидев, что натворили.

17 марта

Весной 2001-го с ректором Красноярского педуниверситета Николаем Дроздовым на его навороченном уазике мы проезжали с остановками деревню за деревней в Партизанском и Саянском районах на юго-востоке края. Поднял дневник того времени: профессор Дроздов инициировал новый поход городской интеллигенции в народ, и университетские преподаватели приезжали (полностью заполненными автобусами) учить и сельских педагогов, и давать довузовскую подготовку школьникам. Дроздов формулировал не без пафоса, но понятно: чтобы помочь России, надо позаботиться о деревне, а чтобы спасти деревню, надо помочь деревенской школе.

В райцентрах проходили большие сборы с учителями, местным самоуправлением; обычно райвоенкоматы находились по соседству, и я в них заходил. Тогда они успешно набирали солдат сразу на две войны — в Чечню и Таджикистан. А еще мы заходили в ЦРБ, и там рассказывали про тех, кто вернулся оттуда живым — пьют, не просыхая. «Почти все молодые мужчины в этих деревнях — алкоголики в третьем поколении», — дословная цитата, один из сельских врачей.

В деревне Благодатка в начальной школе мне дали почитать детские сочинения про отцов (у кого есть): «Я люблю моего папу. Я иногда ночую у него дома. Он воевал в Афганистане». Рассказы учительницы о том, как пьют отцы этих ребят, опущу. Удали какой-то, куража, мужественности особой или романтики там нет, одна физиология и ад — уже тут. Половина детей в начальных классах — с психическими проблемами. Впрочем, в том 2001-м и в Красноярске, даже в лучших школах среди первоклашек «ЗПР» (задержку психического развития) ставили до 90 % учащихся.

Но пропасть суждено было деревенским.

Показав на стайку партизанских мальчишек, кто-то из ученых сказал: «По нашим подсчетам, через 10 лет не будет каждого второго из этих мальчиков».

В это же время и в том же Партизанском районе, в деревне Аргазе второклассник Витя И. (9 лет) убил своего лучшего друга первоклассника Толю В. (8 лет). Двадцать ударов ножом, исколол ему все лицо, шею, лезвие сломалось о лопатку, а Толик был еще жив. Витя сходил за топором, им и добил. Дома по соседству, дружили. С Сережей В., старшим братом убитого, Витя два года сидел за одной партой. В тот день, как сказал сам убийца, он зашел к Толе в гости, попросил попить, тот не дал, после чего и из-за чего все и произошло; вымыл от крови руки и ушел домой.

В Аргазе было 50 с лишним дворов, на тот момент жилых был десяток. На подворьях — крапива стеной. Работы нет. В школу дети ходили за три версты по тайге в соседний поселок; там рассказали, что Витя падал в голодные обмороки. Учился еле-еле на тройки, тихий, очень спокойный ребенок. Встретиться с ним в Центре временной изоляции следователи не разрешили, отметив в частном разговоре поразительное спокойствие мальчика.

Не только сами солдаты возвращаются на войну всю оставшуюся жизнь, рожденные ими мальчики, пусть не видя войны, но видя отцов, тоже на нее «возвращаются».

Или вот не столь давняя история, о ней писал в «Новой»: в поселке Березовка — пригород Красноярска — после конфликта в школе покончил с собой семилетний ребенок. Я поехал туда, попал к похоронам. Артем лежал в гробу, обитом синей материей, вместе с плюшевыми зверями и пластмассовым Спайдерменом — все игрушки чуть не с него ростом. И еще место осталось.

Школа, где Артем отучился всего два месяца. Фото: Алексей Тарасов

Ветер был до костей, не мерзли только первоклашки, пришедшие хоронить друга и долго ждавшие, когда привезут гроб, — носились, кололи каблуками лед в лужах, прыгали с одной вкопанной во дворе шины на другую, выслеживали крысу, показавшуюся из сарая. За две недели до этого Анна и Артем похоронили мужа и отца — Константина. Мужики спрашивали пустоту по очереди: «Неужели Костя его забрал?» Костя прошел Вторую чеченскую корректировщиком огня, Дагестан и Чечню, награды — боевые, контужен, голова так и болела. Анна вот только девять дней отвела и думала о сороковинах. У них Артем был один. Она красивая, и мужчины ее красивые на фотографиях.

В начале нулевых о Березовке — на нее по розе ветров сносит все техногенные выбросы Красноярска, его угольных ТЭЦ и крупнейшего в мире алюминиевого завода с грязными технологиями — говорили как о компактном центре подростковых мутаций; разговоры эти первыми завели не родители или врачи, а призывная комиссия — как раз шла Вторая чеченская; но власти все домыслы опровергали и пресекали. Таким образом, это все фейки, разумеется, что почти у половины ребят были аномально развиты стопы. Рост от 175 до 180 см, а размер стопы — с 46-го по 49-й.

О подобных мутациях полвека назад говорили в Питтсбурге — индустриальном центре США с развитой сталелитейной промышленностью и угледобычей, и в 70-80-х годах прошлого столетия город позакрывал свои плавильные печи и шахты. Березовский райвоенкомат просто дал знать по команде о нужде в большеразмерных кирзачах, и в войсках обеспечили. Этого добра хватит, рожали б мясо для сапог. Чего еще желать России от Березовки?

На войну тогда ушел будущий отец Артема.

Тогда же начался рост рождаемости, в первый срок Путина появится много мальчиков — теперь понятно, зачем.

…Первое письменное упоминание Москвы датируется, как известно, 1147 годом, и с той поры о ней исписаны тонны бумаги. Многие населенные пункты в стране, управляемой Москвой, — основанные и населенные старообрядцами и не попадающие в административные реестры; секретные номерные поселения, «почтовые ящики», о которых не писали в советское время, а потом и нечего стало о них писать; деревни спецпоселенцев, деревни, возникшие у лагпунктов; просто ничего не значащие деревни, все доживающие с хрущевского укрупнения и никак не могущие дожить, — не удостоились бы вовсе письменного слова, если б не гласность и не последующие две чеченские войны, не столкновения на таджикско-афганской границе и не нынешняя «спецоперация».

Упоминания этих поселений связаны только с приходившими в них солдатскими гробами, приездом капитана или майора с солдатиками, залпом на погосте. Других случаев, связанных с жизнью, а не смертью, что были бы достойны внимания страны и мира, как видим, не нашлось — за многие десятилетия, а то и века.

1 марта

[…] Что им это смертоубийство, если они сами уже давно «утопленники», они на дне, они глубинные, прижились там, им нечем дорожить. То, что им дали 24 февраля, — вроде вот этих бетонных плотин, вроде алюминиевых заводов, что забирают местную жизнь, чтобы трансформировать ее в цифры на счетах московской и европейской буржуазии. Эти цифры пухнут, чем больше рака у местных детей, чем шире мертвые моря, чем больше затопленных деревень, чем черней небо; все вещество жизни уходит в цифры. Кого тут напугаешь войной?

Все самое страшное с Россией произошло еще до 24 февраля. И что было здесь до 24 февраля — данность. Неколебимая, против не попрешь. После 24-го — то же. Только лучше — дает хоть смыслы жизни на дне.

25 марта

Борис Слуцкий: «Провинция, периферия, тыл, / Который как замерз, так не оттаял, / Где до сих пор еще не умер Сталин. / Нет, умер! Но доселе не остыл».

Бог умер давно, а Сталин — еще не остыл. Бога нету, Сталин еще тут.

Впрочем, при коммунистах трехаршинными стационарными буквами на крышах писали: «Народ и армия едины». Сейчас на одной из главных улиц правобережья Красноярска — пестрый билборд: «Поступай в мобилизационный людской резерв», и — адрес, куда обращаться за «возможностью приобрести навыки обращения с уникальными видами оружия, верных друзей и незабываемые впечатления».

Сибирь пустеет, но отсюда — с 1979-го особенно — вычерпывают юношество, а с 90-х — и молодых мужчин, и убивают их с короткими передышками. Никакого тайного плана, это даже не обычные колониальные практики — просто в солдаты идут из бедных семей, не имеющие других перспектив, из депрессивных местностей. Сейчас парням из донного, глубинного «людского резерва» еще и смысл жизни предлагают, освященный так много значащими для местных сердец словами «борьба с фашизмом», «денацификация». Война, действительно, стала священной.

Красноярск. Фото: Алексей Тарасов

И они — да, готовы идти на смерть.

Ну как готовы… Вот все эти сообщения о мародерстве российских войск — на эту тему много, очень много и очень ярко говорят бывшие депутаты, видные госдеятели, шоумены с публицистическим уклоном, уехавшие за границу: солдатня — нищая российская провинция, никакой у нее потребности в свободе, в общечеловеческих ценностях, ей бы блендер и стиральную машину-автомат. Орки.

Вот только это как раз общечеловеческое — солдат с тремя часами на руке, снимающий с трупа четвертые, об этом еще, по-моему, Селин с фронтов Первой мировой писал, с французской стороны, и это не столько о наживе, сколько о страхе. Так хорохорятся перед атакой, так обманывают смерть, так убеждают себя — ты выживешь. Так российские бизнесмены заводили себе по тринадцатой любовнице, шестой вилле на Западе, третьей яхте, так российские чиновники продолжают воровать уже ничего для них не значащий сорок пятый или пятисотый миллион долларов — не из корысти, а внушая себе, что впереди — длинная счастливая жизнь.

Я сейчас не оправдываю мародерство, я сейчас о вине и ответственности. Одной у солдат, совершенно другой у генералов и третьей — у главкомверха. Особой — у пропагандистов. И, наверное, всем тем обличающим, кто, уехав, не выбирает сейчас слов, следовало бы вспомнить: в своем московском, отделившемся от России, высосавшем ее, как налим утопленника, бытии — много они интересовались, как жили семьи, матери этих сегодняшних солдатиков?

Были ли у них отцы? Было ли, произошло ли хотя бы раз, хотя бы случайно у всего этого «людского резерва» нечто такое, чтобы они — ладно свою жизнь, чужие — начали ставить хоть во что-то?

Беженцы и изгнанники из России сейчас цитируют «Ночь в Лиссабоне», перенося на себя — это понятно и похоже, да. А если спроецировать другую книгу Ремарка, «Три товарища», на сегодняшних солдат? В «Трех товарищах» ведь вашу эмпатию вызывают те самые немцы, что потом станут коллективным Гитлером и придут в 41-м в Украину и Россию.

В 90-х вся Россия оказалась примерно в одном положении, и не случайно тогда «Три товарища» и в Москве вдруг стали вновь популярны, и радиопостановка появилась, и фильм («Цветы от победителей», 1998 год) сняли, и Галина Волчек поставила спектакль в «Современнике» (1999-й). И нет ли некой закономерности в том, что с этой, конца 90-х, русской любви к послевоенным-предвоенным немецким камрадам до сериала «Три товарища» (2012-й) пропагандиста Т.Кеосаяна и последовавших вскоре (с 2014-го) реальных событий миновал тот же промежуток времени, что и между 1928-м, когда разворачивается действие романа, и 1941-м?

Жизнь любит подражать искусству; есть, возможно, столь объективные закономерности, которые никому и ничему не перешибить — никакому Папе Римскому, никаким деятелям культуры, вообще никакой культуре, и скатыванию к коллективному Гитлеру ничто не могло помешать, но все же не тем, для кого нулевые стали сытыми и благополучными, сейчас клеймить русских солдат. Да и что толку, какая в том правда — их и так сейчас убивают и калечат.

Штука в том, это были одни и те же люди — и в 1928-м, и в 41-м. И в 1999-м, и 2014-м. Поменялись только слова, которые слышали эти люди (сами-то они говорят немного), а значит, поменялся воздух. И не армию бы сейчас проклинать — смертельная опасность меняет поведение масс, там уже свои законы и измерения, — лучше вспомните тех, с кем вы все эти годы за руку здоровались в похорошевшей Москве.

Военно-патриотический пробег в Красноярске. Фото: Алексей Тарасов

26 февраля

[…] Я вернулся из армии 35 лет назад, в 1987-м. И до сих пор не верится и не пойму, как это случилось, что вернулся живой и не тронулся рассудком; такая вышла жизнь: после 20 лет от роду все оставшиеся дни и годы — не верить, что выжил, что вот он ты.

Месяц назад — задолго до «спецоперации» — на похоронах встретился со многими друзьями и знакомыми. У С. сын пошел служить осенью: закончил университет, поработал санитаром на ковиде (таскал трупы) и вот — в морпехи. С., добродушный увалень, больше всего любящий просто лежать, как валежник, ничего не предпринимая, с ходу разразился: «какие козлы эти хохлы», «пора задать им жару». Его несло, сын за тысячи километров от него тянул солдатскую лямку; подошли еще наши — тот десантник, у кого четыре дочери, кстати, и В., «афганец», разведрота. Они слушали С., молчали, мне показалось — молчали не просто скептически, а даже с каким-то презрением. Мне же прямо физически плохо стало, чуть не блеванул. Отошел.

10 марта

Н. позвонил из Иркутска: «Никогда не думал, что буду поддерживать ту сторону, с которой воюет Россия, и буду так равнодушен к гибели наших солдат. И даже более того. С каждым днем чувствую, что начинаю переживать за ту сторону и ждать, когда же они переломят и победят».

18 марта

Воздушную Z и хэштеги в поддержку жителей Донбасса и российской армии спроецировали на фасад театра Пушкина. Мероприятие задолго анонсировали, но никто особо к «Пушке» в назначенное время и не устремился, никакого ажиотажа. Легкомысленная юность, проходя мимо, читает стихи — по памяти, громко: «Становися буквой «зю», я любовь в тебя вонзю!»

Для тех, кто не смог прийти и увидеть Z на «Пушке», видео вскоре опубликовали в паблике мэрии.

Читаю комментарии к этой новости в Newslab — это ведущее онлайн-издание края, всегда строго следующее курсом, заданным властью:

— И вот есть смутное подозрение, что тем, кто сейчас на Домбасе — не до хештегов и новости из Красноярска они не смотрят и не читают.

— Не надо бы всего этого, триумф убийств, ничего хорошего в войне нет и в недоговороспособности тоже нет ничего достойного. Дома ешь и думаешь, как там в Мариуполе, кусок в горло не идет. Позавчера увидела в видео, как малыш, вывезенный из Мариуполя, воду пьет и пьет, и пьет, у него отбирают — он в рев. Все это плохо, нужен скорее мир. Поднимают ли все эти символы волну поддержки? Нет!!! Чувство тоски, неудобство за то, что прославляется война, не победа в ней, а сам процесс. Скверно это все. Да, с фашизмом надо бороться и победить, но позировать и бравировать…

Соцсети администрации Большемуртинского района

— Почему именно эти иностранные буквы? У советской армии была звезда. Символ великолепный, связанный с историей гражданской войны, революцией, ее идеями всеобщего равенства, братства, социальной справедливости, и этот символ изящен, четкий, красивый, строгий и устойчивый. А вот это неряшливо намалеванное нечто, z вот это, чье оно?

— Все так, людей жалко, города жалко, саму жизнь и мужчин, парней наших жальче всего. Россия — страна бабья, уж почти век.

— Да не то слово как жалко, еще днем работа, как-то отвлекаешься, а вечерами слезы на глазах. Бедные мальчики.

— Нет такой буквы в русском алфавите!

— Господи, теперь я спокойна за державу, пошла спать.

Еще раз: абсолютно провластное издание, комменты чистит всегда, это самые безобидные.

И там же заметка об очередных похоронах в глубинных красноярских деревнях двух солдат. Под обычным — в комментариях — соболезнованием родным и близким погибших, без оценок, без политических выводов, ставят плюсы и минусы. Первых, присоединившихся к соболезнованию, — 45. Минусов — 55.

26 марта

Смотрел видео с нашими солдатами, только что выведенными из недружественной страны. Они временно прекратили братскую помощь по денацификации, декоммунизации и демилитаризации — передышка. Подробностей здесь, само собой, — никаких. Снимают солдаты прямо в казармах, и выходят в прямой эфир в соцсетях, некоторые выкладывают фото и видео.

Насчет экстаза падения, садистических всяких штук — не знаю, все очень молоды, 18 лет, очевидно, 19. Призваны в минувших ноябре-декабре, контрактники после 3-4 месяцев службы. Мальчики, уже съездившие порешать окончательно вопрос, вернулись далеко не все. Про пережитое и сделанное там не рассказывают, иногда что-то прорывается в коротких репликах, но для оценок и выводов этого недостаточно. Что видно глазу? Казармы новые, просторные — мы жили в построенных пленными японцами, в невероятной скученности. Обмундирование, экипировка — тоже новые. На устав, дисциплину, «порядок в расположении» кладут с болтом, но, видимо, могут себе позволить: фронтовики.

Мат через слово, иногда сплошь. Это не удивляет, молодо-зелено; поражали записи телефонных разговоров наших, взятых в плен, когда им давали трубку и разрешали позвонить домой. Я не понимаю, как можно с матерью говорить так же, с табуированной, самой грязной лексикой. Что совсем за гранью — это то, что и матери с сыновьями говорили на том же наречии. Ничего русского в этом нет. И дело не в стрессовом состоянии. Не в душевном волнении. Не в том, что неслышно выли и скулили, пусть и разговаривая о «росте доллара» и подскочивших ценах в магазинах. Никто не выл.

Просто это — другое измерение, где так странно действуют и говорят некие фигуры, напоминающие нас, подобные нам, не мы.

28 марта

Подробности сегодняшнего происшествия выяснялись не сразу, и оказалось, что оно случилось не одно — то ли связанная цепь из событий одно ужасней другого, то ли матрешечная такая структура, где в самом конце ждала полнейшая жуть.

В детсаду № 31 на Менжинского протекал сончас, когда заявилась 19-летняя девушка с ружьем и полными карманами патронов. Ей открыли — она назвала вымышленное имя младшего брата, за кем она идет, и реально существующую группу «Карамельки». Воспитательница поняла — что-то не так; позвала коллегу еще до того, как девушка распахнула пальто — под ним помповое ружье, ствол засунут в штаны. Выстрел произошел только один: ее повалила на пол инструктор по физкультуре (тоже девушка), и две воспитательницы навалились, отнимали ружье, оно пальнуло в шкаф; отняли. Но посетительница распылила газ из баллончика. Девушку удерживали до прибытия полиции; она была не в себе, быть может, пьяна, ФИО — Полина Платоновна Дворкина — ни о чем никому не говорили. Вспомнили лишь, что за три дня до этого она приходила устраиваться на работу — хотела заниматься с ребенком в коррекционной группе, но он как раз в те дни перестал посещать детсад, и в услугах Полины не нуждались.

Детский сад № 31 на улице Менжинского. Фото: Марина Кирюнина / NGS24.RU


Гладкоствольное многозарядное ружье МР-135 (12-го калибра с патронником 76 мм) зарегистрировано на девушку, с собой у нее было 20 патронов (позже скажут — 39). Поехали обыскивать ее дом, а там — труп. Перед тем, как пойти в сад, она убила своего отца Олега Кечина, 56 лет; незадолго до этого София Олеговна Кечина поменяла ФИО на Полину Платоновну Дворкину. Семья известная в городе. Мать — Наталья Кечина долгие годы, начиная с 90-х, одна из лучших тележурналисток на лучшем телеканале — ТВК. Со своим стилем подачи материала, с неожиданной для ТВ осмысленностью. В 90-е мы много общались, и первый, и второй ребенок (у нее девочки, у меня мальчики) появлялись одновременно. Уже потом, уже родив своих девочек, Наталья внезапно выяснила, что ее растила неродная мать, а родная от нее отказалась. Она ее, кстати, чудом нашла, они поговорили.

О мотивах, зачем София-Полина пришла в детсад с ружьем, написал ТАСС со ссылкой на источник в правоохранительных органах: «девушка пояснила, что ненавидит мужчин, и пришла в детский сад, чтобы якобы убить мальчиков».

Воспитательницы детсада, успевшие расспросить ее, рассказали местному изданию NGS24.RU тоже не менее фантасмагоричное: она говорила, что выступает за права женщин, что будь она мужчиной, то получила бы работу в детсаду; вся власть у мужчин, все деньги у мужчин. «А что же ты к тем мужчинам не пошла, почему ты в садик-то пришла?» — «Мужчины бы оказали сопротивление, а тут нет; здесь нас услышат».

Такой крик о помощи.

29 марта

Не могу перестать думать о вчерашнем. Ведь не только человеческая и семейная трагедия, тут всякий раз «по-своему», это понятно. Я бы и не полез вникать. Невротики-дети, такие же родители, мы копии друг друга, агрессия часто растет из неизжитых, непереваренных страхов, из жизни, в которой нас что-то долго гнетет, а мы не можем ответить. И тогда срываемся там, где нам не страшно: дома.

Но здесь и гражданская трагедия, девушка из дома пошла на улицу, пошла с ружьем в детсад. Как там, в кино: «Всех расстрелять, город сжечь». Да запросто, не вопрос.

Это не сегодня началось и не завтра закончится. Нынешние окаянные дни ни при чем, страна свирепела давно, вообще кажется, так было всегда. 

Но все же. Вот есть два параллельных процесса. И там, и тут — убивают. И там, и тут нести истину и убивать идут все дальше. И там, и тут говорят об отмщении. И там, и тут, очевидно, мы присутствуем уже при итоге. А до этого был долгий период озверения.

Началось давно, да. Но в СССР хотя бы не культивировали все эти мерзости, не укореняли и не взращивали — чтобы снять урожай на выборах или просто завершить жатву при всеобщем молчании. Молчании страны, когда она должна выходить и говорить. В СССР декларировали борьбу за мир, разоружение и счастье для всех, Афганистан подавался интернациональным долгом. Гуманизм — не сорняк, чтобы прорастать на пустошах, ему незачем в этих пространствах расти самому по себе, снизу. Он прививается и воспитывается усилиями извне, сверху — как лампочка, которую можно вкрутить, и она будет тихо и ровно светить. Кому это здесь теперь нужно? Нужно величие, гордость своим духовным превосходством над остальным вражеским миром, нужны триумфы воли, фейерверки, а не ровный тихий свет.

Страна привыкла жить в обстановке насилия, это норма теперь, она воспроизводится, «никого не жалко, никого» — эту песню Шнура надо было делать гимном страны, она неслучайная и вовремя.

В этом мире не хочется жить. А значит, его уничтожат. Уже. Начали. Мы видим: никакого отношения к нашим проблемам гибнущие люди не имеют. Страдают и умирают обычно другие, не те, кто заслужил. Колесо катится само по себе и там, где ему проще.

…То были мальчишки лет по 14-15, с детским пушком и неуклюжестью, с нательными крестиками, с отцами-матерями. Мы сидели вместе у костра, на рыбалке. Не так далеко от Сергеева, от старовера Якова, через одну деревню. Смеялись, разговаривали. Через некоторое время узнал, что они в тюрьме. По зимнику в их показательно забытую и нищую деревню заехал незнакомый им, как я, мужик. Рассчитываясь в лавке, неосторожно достал несколько пятитысячных купюр. Они увидели и его убили, когда он вышел из магазина. Колуном. Не дает покоя этот колун, сам способ. И моментальная решимость. В разлетевшихся мозгах, наверное, были все с их пушком и крестиками.

Я не спрашиваю, почему они, такие отмороженные, с колуном ли, без него, лучше бы с отцами, ни пошли к тем, кто разорил их деревню, а другие в округе — уже дотла, до гибели? Почему вызверяются к себе подобным? Дурацкий вопрос, конечно. Тогда так. Мы тут живем в свободном крае, это не султанаты, почему же результаты голосований за власть, чем дальше, тем все более неотличимы?

Какая-то приспособляемость, вечное рабство — здесь, где его не было никогда, не было крепостного права, здесь, куда всегда ссылали самых непокорных. Невероятная адаптивность — хоть на правах червей, выживаемость в любых условиях — когда даже не стоит. Наше конкурентное преимущество. Если конец света, то не свет пойдем спасать, не конец останавливать, а запасемся солью-спичками-крупой-макаронами. Вечными ценностями. Так победим. Ад не заполнен, он ждет. Так победим и там.

#красноярск #символы Z и V #война в украине
Главный редактор «Новой газеты. Европа» — Кирилл Мартынов. Пользовательское соглашение. Политика конфиденциальности.
Мы используем файлы cookie.
Политика конфиденциальности.
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров.