«Сейчас вся страна такая»

Между Петербургом и Приморском — 100 километров шоссе. И две трети этой дороги — то ли другая страна, то ли эта же, но оставшаяся в 2021 году. После газпромовской башни в Лахте начинается курортный Петербург: отличное шоссе, коттеджи, отели, рестораны, щиты с самой настоящей рекламой — и ни одного с предложением повоевать в Украине. Первый призыв на службу «по контракту в беспилотных войсках» появляется только через 70 километров, следующий — уже в самом Приморске. Почти у границы с Финляндией.

Приморск, бывший рыбачий поселок Койвисто на берегу Балтики, вошел в состав СССР вместе с другими финскими территориями вокруг Выборга после Зимней войны. В бывшей кирхе в центре города работает краеведческий музей, и там рассказывают, как финский поселок стал российским городом. На крыльце курит мужичок в вязаной шапке.

— Вы в музей-то зайдите, посмотрите, — советует он, кивая на дорогу к главному входу. — Это ж военный музей, там автоматы, пулеметы — всё такое.

На самом деле «автоматы, пулеметы, всё такое» — один стенд в маленьком музее, остальное — грустная история Койвисто, его жителей и уникальной кирхи, где когда-то красовался «самый большой витраж в Финляндии», а теперь от него остались только осколки. Они любовно собраны на отдельном стенде. 

Раньше в Приморск любили приезжать туристы из Финляндии, помогали собирать экспонаты для музея, во дворе стояли памятные знаки финнам, погибшим на Зимней войне. 

— У нас было градообразующее предприятие — Приморский филиал КБ «Энергомаш», — хорошо поставленным голосом рассказывает сотрудница музея. — Тема космоса здесь начинается с 1953 года. Приморск строило именно это предприятие.

Теперь градообразующее предприятие в Приморске — нефтеналивной порт, часть Балтийской трубопроводной системы. Его начали строить в 2000 году, потому что прежний крупнейший на Балтике нефтяной порт остался в латвийском Вентспилсе. К 2006-му запустили третью очередь, грузооборот вырос в пять раз, к 2009-му он достиг максимума и потом уже только снижался, но к этому времени заработал другой крупнейший порт с нефтяными терминалами — в Усть-Луге. 

В конце марта и в апреле 2026-го украинские беспилотники били по портам в Приморске и в Усть-Луге. Что именно там сгорело и прекратило работать — точно неизвестно, появлялись только данные, как упал к апрелю экспорт нефти «из-за повреждений инфраструктуры». Потом возникли новые цифры: как этот экспорт снова невиданно вырос. Правда, «рекорды» почему-то сравнивали с началом 2025 года, когда в портах на Балтике ничего не горело. В марте 2026-го градообразующие предприятия стали градоугрожающими.

— Сейчас вся страна такая, — сотрудница краеведческого музея в Приморске поджимает губы, отворачивается и изо всех сил начинает что-то искать в бумагах о космосе. Потом все-таки поднимает глаза: — Ночью беспилотник прямо здесь летал. Но две войны кирха отстояла, надеюсь, и сейчас выстоит. У нас не объект стратегического значения, поэтому стрелять не будут.

Потом я еще не раз услышу и в Приморске, и в Усть-Луге: «У нас не стратегический объект, у нас только жилые дома, у нас всего лишь поселок, у нас школа, по нам бить не будут». Такая вот безоблачная вера россиян, что украинцы-то не бьют по гражданским.

Приморск. «А при чем здесь вообще война?»

Порт в Приморске украинские беспилотники атаковали 23 марта. Утром в 3.47 губернатор Ленобласти Александр Дрозденко лаконично сообщил, что там всего-то «повреждена емкость с топливом». Что за емкость, что за топливо, как повреждена — неизвестно, мало ли что с этими емкостями случается.

— Было громко, — спокойно вспоминает ту ночь Катя, молодая мама во дворе дома в Краснофлотском переулке Приморска. — Всё звенело, всё сияло. Мы слышали звук, когда летели дроны, и потом хлопки, когда их сбивали. У нас в Приморске нормально это переносится, ничего особенного. У нас и дыма сильного не было, до порта пять километров.

В десять утра губернатор успокаивал население, что в Приморске «продолжается тушение емкостей с нефтепродуктами» — теперь во множественном числе. В самом Приморске и соседних деревнях прочитать об этом не могли, потому что писал губернатор в заблокированном Телеграме. В мессенджере Мах он тоже, наверное, писал, но по всей Ленобласти не работал мобильный интернет.

Ближайший к порту населенный пункт — это не город Приморск, а поселок Ермилово, до терминалов отсюда километр. По пути из Ермилова к порту на дорогах стоят праздничные баннеры: «25 лет “Транснефть”, четверть века надежности». Рядом, на всех подъездах к базе «Транснефти», дежурят бойцы в камуфляже с зенитными установками на машинах. На подъезде к Ермилову не дежурит никто. Но когда зенитчики на защите «Транснефти» сбивают беспилотники, обломки падают на Ермилово. Пока они повредили только ЛЭП.

Две пожилые соседки в Ермилове несут пакеты из «Пятерочки».

— Сложно, — вздыхает одна из них в ответ на мой вопрос, каково им тут под дронами.

— Нет такой статьи, — я пытаюсь успокоить женщину.

— Это губернатор Дрозденко сказал в Ма-к-се, — название мессенджера «училка» произносит особенно четко, по слогам. — Мы на него подписаны, он иногда предупреждает о налетах. Всегда — об отбоях.

Я вижу, что первой хочется рассказать, как над головой летали дроны, а потом горел порт.

— Мы всё видели, — решается она, посматривая на соседку. — У нас порт напрямую — меньше километра, вон те гаражи и сараи у нас входят в санитарную зону порта. Приморск — пять километров от порта, а мы совсем близко. Всё мы видели, все ночи эти не спали. Но поселок их же не интересует по факту, нас тут 600 человек живет, по нам бить не будут.

— У нас тут и ПВО, и РЭБы стоят, всё у нас есть, — «училка», читающая в Мах губернатора, явно изучила вопрос. — Порт мирового значения, значит, и охрана соответствующая. Летят они со стороны залива, над нами разворачиваются, видимо, маневрируют, чтобы их ПВО не засекло. Мы это видели и слышали. Дрон — он как самолет-кукурузник, только немножко поменьше. Но мы предупреждены: не информировать, не снимать, по контактам не передавать.

Олеся ждет автобус на остановке в Ермилове. Каждый день она ездит на работу в Выборг.

— Когда уже гремит, мы подпрыгиваем на кроватях, — спокойным голосом сообщает она. — Всё что угодно может быть. Их же там… Ну, как… Глушат их, они начинают сбиваться, могут и в дом прилететь. Страшно, но интересно. Я с балкона смотрела, взрывы видела, и как их сбивают, и как они над домами летают. Уехать? А смысл? Они летят по всей России.

О том, что уже пора идти на балкон и смотреть на взрывы, Олеся узнает по звуку самих взрывов. Оповещения об угрозах в Ермилове есть не всегда.

— Вернее, оно установлено, чтобы через мегафон сообщало, но не подключено, — уточняет Олеся. — Кому-то на телефон приходит оповещение, кому-то не приходит. Если у кого добавлен «Локатор», те по нему ориентируются. Это группа такая, где пишут, куда летят беспилотники. Когда мы видим, что в Псковскую область летят, значит, и у нас скоро будет. Они же через Псков летят, вылетают и рассеиваются.

— А больше нечего устанавливать, — разводит руками пенсионерка Лидия Семеновна, живущая возле «Пятерочки».

В ночь на 23 марта в Ермилове не работал и мессенджер Мах, потому что вырубило электричество. Лидия Семеновна крепко спала и самой атаки не видела, только слышала сквозь сон, как «что-то бахало».

— Бахало сильно, — кивает она. — А уж утром, когда горело, я вышла смотреть. Горело-то не час и не два, а день-два. Я вышла во двор — и вот отсюда было видать: идет дым прямо над нашими домами. У меня и фотография есть. А как же? Вот фотографию покажу… Только сейчас была… О! Страшно, говорите? Да нет, совсем нет.

Сначала об атаках на порт узнают работники порта, их предупреждают и даже эвакуируют. И вот когда их уже эвакуировали, об опасности узнают в Ермилове. Лидия Семеновна ориентируется на «Пятерочку»: туда приходят из порта автобусы и машины с работниками.

— Машин полно здесь наставят, мужиков полно стоит, — она водит рукой, показывая, где стояли мужики и машины. — Когда объявят по Ленинградской области воздушную тревогу, их из порта всех чик — и сюда, и они здесь стоят все. А я еще смеюсь: вам работать лень, взяли и подожгли канистры там. Они тоже смеются. Стоят, стоят, потом в магазин зайдут, очередь выставят такую.

Эвакуированные работники порта Лидии Семеновне не мешают.

— Не-а, — она весело крутит головой. — До того не «Пятерочка» там была, а кафе ночное, называлось «Тормози». Вы представить себе не можете, как эта пьянь… В туалет ходили вот сюда, — показывает на стену дома. — Хорошо мне зять забор сделал.

Эвакуированных из порта свозят не только к магазину, а еще к Дому культуры, так что об опасности могут узнать и те, кто живет подальше. Оксана, например, живет рядом с ДК.

— Оповещений нет, так я на порт ориентируюсь, — объясняет она. — Как началась эвакуация, как начали приходить машины, можно начинать бояться. Иногда приходит предупреждение, что объявлена опасность, но не всегда и не всем. Бывает, что вообще не приходит. Бывает, что в шесть утра объявлена опасность, а приходит предупреждение в восемь. Некоторым приходит только отбой. А бывает, что узнаю, когда уже слышу взрывы. А когда днем были обстрелы, мы прямо видели, как всё летело и взрывалось. Из школы учителя наблюдали в окно, как беспилотник разорвало. Сбили его, его разорвало, взрыв прямо был виден.

Антон окончил школу в прошлом году. Рано утром 23 марта он никуда не спешил.

— Я спал и во сне слышал взрывы, — рассказывает Антон. — Не прямо супергромкие, но, короче, слышно было. Во-о-н там дом, и были кадры даже, кто-то заснял, что прямо над домом летали дроны. Они объемные, как кукурузник, только маленькая версия. 

Обстрелов Антон не боится, говорит, что боятся «только маленькие дети». Он просто хочет уехать из Ермилова.

— Ну, блин, а что? — разводит он руками. — Рядом же стоит инфраструктура все-таки, порт. И как бы блин… Вообще лучший вариант — уехать. Из страны. Полностью.

Оксана тоже хотела бы уехать из Ермилова, но это, говорит, не поможет.

— Куда нам деваться? — спрашивает. — Вы про Курск, что ли, не смотрели, не знаете, что там было? Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Пятый год войны — у нас нет бомбоубежищ. Когда задаем вопросы, администрация мило улыбается, нам говорят: а при чем здесь вообще война? В параллельных мирах существуем.

На самом деле, бомбоубежище в Ермилове есть. На одном из четырех подъездов пятиэтажного кирпичного дома висит табличка: укрытие № 9. Где остальные восемь, неизвестно, а об этом, девятом, не знают даже в магазине, расположенном в этом же доме.

— Посмотрите с другой стороны, с этой стороны ничего нету, — советует продавщица. — С этой стороны только медпункт, он уже не работает, он до двух.

— Они же тут на протяжении месяца летали, я привыкла, — машет рукой Олеся. — Администрации по барабану, они у нас тут последний год работают. В Выборг переезжают, у нас в Приморске администрацию закрывают. Сказали, что до конца 2027-го они работают — и всё, местной власти у нас не будет. Полиции в Приморске нет, полиция к нам ездит из Выборга. Есть «Приоритет», но они частная охранная фирма, они только объекты охраняют. Больниц нет. В Приморске есть больница, но там только бабушки лежат на профилактике. А скоро и ее вообще уберут, ее тоже к Выборгу присоединили. Мы спрашивали, почему порт не может больницу открыть. Нам сказали, что врачей нет. Чтобы врачи сюда приехали, надо им жилье выделить. Жилья нет, как администрация говорит. Скорую уже лет пять как убрали, некоторые ее часами ждут. У меня муж был с аппендицитом, мы шесть часов скорую ждали.

Усть-Луга. «У нас есть наши богатства»

Если ехать из Петербурга в Усть-Лугу, то кругом будут не курорты с ресторанами. Это окраина не курортная, а рабочая. По обочинам щербатого шоссе нет рекламы, а баннеры зовут даже не в беспилотные войска, а практически сразу в цинковые гробы — просто послужить «по контракту» за семь миллионов рублей. Сумма заранее включает будущие «гробовые».

Терминалы в Усть-Луге тоже начали строить в нулевых и по той же причине: после развала Союза у РФ не осталось крупных портов на Балтике. Теперь это второй по грузообороту российский морской порт, крупнее только Новороссийск. На его нефтяных, угольных, зерновых и других терминалах, плюс связанные с портом предприятия, работают около 30 тысяч человек. В поселке Усть-Луга сейчас наберется меньше двух тысяч жителей, и это еще численность населения увеличилась, когда порт заработал на полную мощность.

Атаки на Усть-Лугу начались 25 марта, когда Приморск еще горел. Потом были и другие удары, 29 числа в Усть-Луге случился новый пожар. Днем позже губернатор Дрозденко рапортовал, как хорошо работают оба балтийских порта. Реальный ущерб неизвестен по-прежнему.

— Как живем? Во как! — поднимает большой палец Евгения на скамейке в скверике. — Какого черта?! Это же всё Путина детище, пусть башкой своей думает, что делать! Сейчас людей как поувольняют! Вчера двоих в порту уволили. А где им работать? Там всё сгоревшее, всё черное. Вы представляете, что такое нефть горит? Это ужас что такое!

Кирилл работает на угольном терминале в порту, а живет в пятиэтажке в центре поселка. Ему не страшно ни на работе, ни дома.

— В порту сейчас военные дежурят, — говорит он. — А дома чего бояться? Они же не бьют по домам.

Однажды, правда, по частному жилому дому в Усть-Луге прилетел обломок сбитого беспилотника, но в поселке знают, что страшного ничего не случилось.

— Там крышу немного пробило, но хозяевам компенсацию выплатили, — объясняет Марина в магазине «Магнит». — Меня вот не обстрелы эти волнуют, обстрелы — они с другой стороны. До нас волна доходит, но я знаю, что ПВО урегулируют вопрос. 

Вообще-то, считает Марина, «урегулировать вопрос» с обстрелами — дело даже не российских ПВО. Сделать это обязан президент Зеленский.

— Я считаю так: вот этот вот Зеленский… — Марина оглядывается, как бы кто лишний не подслушал наш разговор. — Как режиссер он хороший, мне нравятся его сериалы, мне нравятся его фильмы, смешные комедии, всё замечательно. Но в плане президента, допустим… Я считаю, не того человека на Украине посадили. Его раздражает, что у нас есть наши богатства. У нас есть нефть, у нас есть уголь, есть заводы. 

Местные власти, продолжает Марина, должны избавить Усть-Лугу от другой беды.

— Нас тут «приезжие» зажимают со всех сторон, — переходит она совсем на шепот. — Они грязь разводят, а наши дети должны на субботники ходить и убирать. Зима была — у нас даже не чистили.

«Приезжих» в Усть-Луге много. Вечером, когда рабочий день кончается, по улицам поселка ходят только люди в форменных куртках с логотипами разных компаний. Стоят в очередях на кассах магазинов, несут в общежития пакеты с едой. 

— Вон дагестанские номера, видите? — Алексей, пенсионер, родившийся в Усть-Луге и проживший здесь всю жизнь, показывает рукой на белую «Гранту». — Дагестан — это, в основном, охранные предприятия. А работать едут — Узбекистан, Казахстан. И индусы есть, и сербы — кого только нету. Сейчас приезжих больше, чем местных. 

Когда-то, при советской власти, градообразующим, как говорит Алексей, предприятием в Усть-Луге был рыбокомбинат.

— Я там 15 лет отработал, — вспоминает Алексей. — Рыбой снабжали Ленинградскую область, Питер, Воронеж… По всей России шли шпроты. Третье место по стране занимали. За счет комбината всё тут жило. Построили дома, давали в них квартиры. Дом культуры построили.

Дом культуры в центре Усть-Луги до сих пор стоит. Недавно его стены очень красиво разрисовали: там и серп и молот со звездой, и богатырь в кольчуге, и лошади, и главное — «Мы — русские, с нами бог». Со всеми остальными, которых «больше, чем местных», выходит, нет бога.

— Всё развалили в 90-е, — вздыхает Алексей. — Комбинат развалили, нас всех работы лишили.

Комбинат, кстати, в 90-е как раз работал, «развалили» его уже в нулевых, когда начал строиться грузовой порт. В бывшем головном здании теперь чего только нет: и магазин товаров для рыбалки, и пункты интернет-магазинов, и цветы, даже какие-то остатки рыбных цехов. Табличка «ЗАО Усть-Лужский рыбокомбинат» на двери висит.

— Там и бомбоубежище, между прочим, было, — замечает Алексей. — Теперь и не знаешь, куда бежать, случись что, других убежищ нет. Дроны эти — они же везде летают. Летят такие треугольники. Как загремит — мы выходим из дому, смотрим. Прятаться? А куда? Летит — ничего вы не сделаете, спасайся сам, как можешь. Что мы сделаем? Как там решат, так и будет.

— Там — это где? — переспрашиваю.

— Ну, наверное, там, где Зеленский сидит. Где ж еще?