Контекст

Владимир Шинкарев родился в Ленинграде в 1954 году. Полноценного художественного образования он не получил, хотя был вольнослушателем и в Академии художеств, и в художественном училище имени Мухиной, которое в советское время считалось более либеральным, чем консервативная Академия. «Для галочки» он окончил геологический факультет Ленинградского университета (его родители были геологами), но еще с середины 1970-х погрузился в художественный андерграунд. Там он нашел единомышленников: таких же неприкаянных, которые писали картины чуть ли не в подвалах, а выставки делали только в квартирах друзей, куда вход был по паролю. Шинкарева захватила эта подпольная тусовка, объединявшая художников, поэтов, музыкантов, доморощенных мистиков, панков и кого угодно еще.

Здесь необходимо уточнить, что по крайней мере

Художники, не вписывавшиеся в официоз, уходили в подполье начиная с послевоенных времен (и это минимум, если не вспоминать постепенное выдавливание российского авангарда с середины 1920-х из поля зрения официальной советской культуры). Это была не только художественная стратегия, но и полноценный modus vivendi, определявший все стороны жизни: от круга и мест общения до чем закусывать портвейн. Внутри этой тусовки — художников, зрителей, друзей — возникали свои связи, происходили неявные процессы.

Кстати, здесь пролегает и явный водораздел между ленинградскими и московскими неофициальными художниками. Москвичи были всё же в основном трудоустроены. Они работали на советских художественных комбинатах, занимались книжной иллюстрацией и дизайном, состояли в Союзе художников, имели мастерские от государства, а в свободное от основной работы время творили какой-нибудь московский романтический концептуализм. В Ленинграде всё было более бескомпромиссно: тут решившие действовать вне официальных рамок пополняли то, что Борис Гребенщиков в своей песне назвал «поколением дворников и сторожей». Люди «для галочки» устраивались на формальную работу, чтобы не подпасть под статью о тунеядстве, и занимались собственной жизнью. Именно трудоустройство на копеечную зарплату на должность дворника или сторожа считалось наиболее выгодным: дворнику полагалась дворницкая, сторожу — сторожка, а лучше всего истопникам газовых котельных: там можно было только следить за показаниями приборов, а самому во время смены делать что хочешь. Зарплата была копеечной, но деньги в Ленинграде мало кого интересовали: все были бедны. В котельных писали картины, сочиняли стихи, играли музыку, устраивали тайные концерты и литературные чтения. Владимир Шинкарев тоже окончил государственные курсы операторов котельной и получил «свое законное гнездо». С середины 1970-х он начал участвовать в квартирных выставках, в начале 1980-х вступил в Товарищество экспериментального изобразительного искусства, объединявшее «не таких» художников.

Шинкарев и «Митьки»

Так вот, о «Митьках». Владимир Шинкарев действительно стал их мифотворцем, описателем и одним из создателей. Попав в начале 1980-х в небольшой круг нонконформистских художников и полюбив его, он написал книгу «Митьки», в которой превратил повседневный образ жизни своих друзей и коллег в культурное и едва ли не культовое явление. 

«Митьки» были не первым литературным произведением Шинкарева. Еще на рубеже 1970-х и 1980-х он написал роман «Максим и Федор», который стал, что называется, широко известен в узких кругах: разошелся в самиздате и был встречен посвященной публикой с восторгом. Герои романа — безработный пьяница Максим и его друзья Федор и Петр. Несмотря на то, что Максим вечно пьян и ведет себя то как ребенок, то как умственно отсталый, Федор и Петр благоговеют перед ним и считают его своим гуру. В то время, когда Шинкарев писал «Максима и Федора», арт-подполье массово увлекалось буддизмом, и роман Шинкарева с его простыми и парадоксальными репризами был воспринят чуть не как священное писание: 

Таким Шинкарев пришел к «Митькам». Это была дружеская компания художников, наплевавших на деньги и востребованность. Их интересовали только выпивка, задушевные разговоры и священная для них живопись.

Шинкарев нашел в них единомышленников: прежде всего по эстетике. Все они были в первую очередь живописцами, хотя у них были и графика, и литография, — и Шинкарева как живописца и просто хорошего парня приняли. А он написал во второй половине 1980-х (точная дата неизвестна, поскольку произведение было впервые опубликовано позже и за границей, а потом распространялось по каналам самиздата) то, что стало образом «Митьков». Образ был тщательно проработан и прекрасно попадал в нерв времени. Шинкарев писал всё это не просто так: у него даже была задумка создать движение «Митьков», вроде хиппи или панков, к которому присоединялась бы молодежь.

Основными принципами «Митьков», по Шинкареву, стали нестяжательство, доброта, пацифизм и пофигизм. «Митьки никого не хотят победить» — таким стал их девиз. Митек должен быть бессеребренником: работает он в котельной или сторожке, рекомендуемая митьковская еда — замешать вместе копеечный вонючий зельц, хлеб и маргарин, перемешать в тазу, залить в бутыль и так хранить, хватит на месяц. Главный источник симпатии — совместная выпивка. Подтверждение симпатии — обращение «братушка» или «сестренка», и вообще митьки любят придурковатые уменьшительно-ласкательные формы, вплоть до «картинушка» или «косушенька». Даже ничего не понимающий в «Митьках» иностранец мистер Майер в замечательном мультике «Митькимайер» быстро привыкает и начинает ими пользоваться.

Всё это в конце 1980-х создало прекрасный миф о митьках как распространенной идее. Те, кто описывал ее, обращали внимание прежде всего на внешнюю яркость. Помню, как в мои школьные годы училка говорила об этой субкультуре, о которой она впервые узнала: «Это такие ребята, которые носят тельняшки и говорят: “Дык ёлы-палы!”». То, что «Митьки» — это прежде всего художники, отошло на задний план.

Между тем такой сувенирный митьковский образ вне контекста искусства мало чего стоит. Объединяло их именно искусство. Самим названием «Митьки» это явление обязано своему лицу: Мите, Дмитрию Шагину. Именно он — богатырского телосложения, с пушистой бородой и добрыми глазами — стал, как написал в недавней статье арт-критик Павел Герасименко, фронтменом «Митьков». Но Митя Шагин не просто добрый улыбака в тельняшке. Он сын выдающегося художника Владимира Шагина, участника круга Александра Арефьева, который определил эстетику всего петербургского искусства после войны, и «Митьков» в том числе. Эта эстетика, которую искусствоведы относят то к примитивистской, то к наивной, то к отечественному изводу экспрессионизма, — главная линия, которую можно назвать петербургским искусством второй половины ХХ — начала XXI века, она продолжается из поколения в поколение вплоть до наших дней. 

Что же касается Шинкарева, то он разочаровался в «Митьках» к 2008 году. К тому моменту художники вышли из подполья и стали лояльны. Шагин прилагал все усилия для раскрутки группы: очаровал тогдашнюю губернатора Санкт-Петербурга Валентину Матвиенко, добивался того, чтобы «Митьки» стали официальным культурным символом Питера, стал членом предвыборного штаба Дмитрия Медведева в Петербурге. На этой почве преуспел, «Митьки» и правда уже воспринимались как некая как минимум городская ценность, Матвиенко пожаловала им выставочные площади в центре города, на улице Марата. Шинкарев объявил о том, что уходит из группы. Еще и громко хлопнул дверью: издал книгу «Конец Митьков», в которой обвинил Дмитрия Шагина в том, что тот берет взаймы и не отдает, клянчит деньги, в грош не ставит своих соратников. Впрочем, к тому моменту уже большинство участников группы чувствовали себя самостоятельными художниками, которым уже незачем ассоциировать себя с «Митьками».

Шинкарев и вечность

После того, как к 2010-х «Митьки» начали разбегаться, стала очевидной удивительная вещь: те, кого раньше считали юродивыми от искусства, которые образовали пусть и очень симпатичный, но по сути клоунский коллектив, никакие не клоуны. Они профессиональны каждый по-своему, каждый со своей индивидуальной ценностью. И ценность эта оказалась весьма высока. Большинство «Митьков» переросли свое митьковство и оказались поодиночке более значимыми, чем в группе. Каждый пошел своим путем и стал на нем делать очень классные вещи. 

Дмитрий Шагин по-прежнему несет на себе груз ответственности за бренд: возможно, в ущерб собственному творчеству, и его работы кто-нибудь расценит скорее как мерч, чем как самостоятельные произведения, но это качественный мерч. Александр Флоренский не изменяет собственному стилю ни в живописи, ни в графике, которой он занимается в том числе для оформления книг. Ольга Флоренская, «сестренка Оленька», исследует наивную живопись — магазинные вывески, афиши, коллажи — в большом спектре техник, от живописи до керамики. Василий Голубев радует стабильностью: он по-прежнему регулярно выставляет трагикомические жанровые сценки, это отличные картины.

Но вот Шинкарев… тут уже ни зритель, ни художник, ни профессиональный арт-критик просто ничего не скажут. Шинкарев оказался намного, на порядки больше, чем его роль в истории «Митьков».

Он один из самых выдающихся российских живописцев конца XX — начала XXI века. Его любимый жанр — городской пейзаж, и в этом жанре ему по-настоящему не было равных. Удивительным образом он совмещал классическую традицию (и не надо тут про примитивизм, такой примитивизм возможен только при большой образованности в области классического искусства и, что называется, насмотренности, многолетней тренировке взгляда) и какой-то невероятный современный нерв. 

Он всегда использовал самые минималистические средства. Предельно скромная палитра: белый и серый, иногда красный (красным у него обычно было больное питерское небо, вечно в облаках и подсвеченное светом города), редко — синий, как некоторая неожиданность. Очень петербургское искусство. Время года — зима, вечная темень, когда цвет асфальта не отличить от цвета неба. Питерская зима, когда ты до апреля забываешь о том, что такое «светло», и научаешься различать сто оттенков серого, бурого и черного. А он умел не только их различать, но и передать на холсте. Дворы-колодцы, автобусные остановки, платформы электричек, окраины, где неустроенная дорога с редкими фонарями уходит вдаль за панельные коробки и гаражи, гриппозные случайные прохожие, — всё это оно, всё это к нему.

Шинкарева нередко, хотя чаще в шутку, упрекали, что у него мрачные картины: ни солнца, ни луны. Он не спорил. Рассказывал, как он получил стипендию на художественную резиденцию в Риме, а друзья смеялись: «Ну, Шинкарев и там найдет какую-нибудь гадость!» — и он, конечно же, нашел, его римские картины были столь же минималистичны, но тщательный взгляд различал в них непреодолимый интерес к многовековой истории Вечного города, к античности, к тому, как на этих колоннах и арках отразилась история, легла на них слоем и исчезла, и одновременно застыла в них.

Это наверняка потребует еще немало времени. О многом говорят те, кто ценил Шинкарева еще при жизни:

Кира Долинина, искусствовед, экс-сотрудница Эрмитажа:

«Умер единственный художник, которого при жизни я называла гением, — Владимир Шинкарев. Самый блистательный из российских живописцев последних 40 лет. Светлая память, благодарность и огромная любовь к нему и его искусству».

Алла Боссарт, писатель:

«Не сразу я поняла, что совсем не Шагин был тут главным. И даже не Флоренский. А был им, конечно же, Шинкарев. Автор бессмертной максимы “Митьки никого не хотят победить”. 

Худой, тонкий, весь удлиненный и от этого сутулый, чуть глумливый, похожий со своими усиками и о-о-очень серьезными, даже какими-то трагическими глазами на Раскольникова. Идеолог. Мозг. Творец этой субкультуры. 

То, что великий ироник Володя Шинкарев был блестящим мыслителем с не менее, чем ум, блестящим чувством юмора и глубоко понимаемой философией игры, вообще — философом, я осознала позже, когда почитала его “Максима и Федора” и другие вещи».

Вадим Демидов, музыкант:

«Шинкарев сочинил этический кодекс внутренней эмиграции, кодекс оч. веселый. И ведь не скажешь, что митьки были антисоветскими, нет — они как раз были советскими, со всеми эти шутками из “Место встречи…” и “Адъютанта его превосходительства” и “Песней-85”. Маска митька — это была тогда броня, защищающая от комсомольских собраний и программы “Время”. И помогала абсолютно во всех неприятных советских ситуациях».

Ян Левченко, культуролог:

«Он расстался с уже окончательно коммерциализированными “Митьками” в 2008-м. Был и остается одним из органических элементов Петербурга как города искусства. Интересное ощущение: это пафосное утверждение нисколько не противоречит едкому постмодернизму митьков, какими он их и придумал».

Но хочется, чтобы Владимир Шинкарев остался в нашей памяти не только удивительным живописцем, но и таким человеком, каким его помнят друзья: высоким поджарым усачом с вечно ироничным прищуром глаз, веселым, умным и каким-то очень «своим». С ним всегда было легко. Мы сохраним эту легкость.