Алексей Горбачев, журналист «Голоса Америки»:
Вечером в пятницу в The New York Times появилась статья о том, что Трамп может закрыть Агентство США по глобальным медиа. И тогда уже стало ясно, что это конец. Об остановке вещания мы узнали в субботу [15 марта] утром.
Около двух недель назад, когда мы узнали, что DOGE (Департамент эффективности правительства США, возглавляемый Илоном Маском. — Прим. ред.) в здании, мы поняли, что контролируются все системы коммуникации, почта и чаты. Люди, находившиеся на смене и сообщавшие новости, писали, что их выводят [из здания] принудительно. Коллег, которые пытались зайти в офис, чтобы забрать личные вещи, просто не пускала охрана. Им сообщили, что они находятся в administrative leave — оплачиваемом отпуске, который, как мы узнали, заканчивается 31 марта.
Первые эмоции — это шок. Во-первых, мы понимали, они могут сократить или изменить вещание «Голоса Америки», но никто не верил, что СМИ, которое работает с 1942 года, просто закроют, выбросив сотни человек на улицу.
Вторая эмоция — тревога за коллег. Некоторые из нас привязаны к «Голосу Америки» визами и формально не могут устроиться на другую работу. Работать без документов в США сейчас невозможно. Люди тратят по две-три тысячи долларов в месяц на аренду, а у некоторых серьезные заболевания — они зависят от медстраховки, которая стоит от 500 до 1500 долларов. Моя первая мысль была о них: что они будут делать?
Мы все — профессиональные журналисты, мысль была о том, как сделать так, чтобы наша аудитория продолжала получать информацию. Хотя бы о нашем закрытии. Обсуждались варианты, как можно продолжать работу журналистским коллективом в рамках других структур, как это было после захвата НТВ Путиным.
[Обсуждали и] вопросы выживания в ближайшее время. Многие сотрудники «Голоса Америки» жили исключительно на свою зарплату — несмотря на всю пропаганду о «щедром финансировании», это были скромные по вашингтонским меркам деньги, которых хватало лишь на оплату жилья и продуктов. Конечно, в чатах обсуждали бытовые вопросы, но на главный вопрос — что делать дальше? — ответа ни у кого не было.