Сюжеты · Политика

Государственный гимн в мешке гнилых яблок

Что происходит с белорусскими политзаключенными после освобождения

Ирина Халип, спецкор «Новой газеты Европа»

Фото: Yauhen Yerchak / SOPA Images / Sipa USA / Vida Press

Они исчезают не только за стенами тюрем, но и потом. Когда, казалось бы, закончился срок, и политзаключенный должен быть на свободе, он просто растворяется в пространстве. А говорить начинает лишь тогда, когда оказывается за границей. Если, конечно, повезет, и он окажется именно за границей, а не снова в тюрьме.

Раньше считалось, что отсидеть «от звонка до звонка» ­­— то есть до конца, без сокращения срока по амнистии, без условно-досрочного освобождения, — это как раз самый тяжелый случай. Для политзаключенных в Беларуси никаких УДО и амнистий не существует. Но и «звонок» для них — это абстракция. Потому что ничего за пределами стен тюрьмы или колонии для них не заканчивается, только видоизменяется. Издевательства, угрозы, а то и новые сроки — белорусские каратели не любят выпускать людей даже тогда, когда поизгалялись над ними всласть.

История первая

«Пока гимн не выучишь, ты отсюда не выйдешь»

«Дело студентов» было одним из самых громких среди политических уголовных дел в Беларуси во время протестов 2020 года. Студенческие протесты начались 1 сентября, когда в каждом вузе проводились акции протеста, подписывались петиции с требованием свободных выборов. Причем студенты и преподаватели выходили на акции вместе. А потом КГБ арестовал 12 человек сразу, их и объединили в «дело студентов». Одной из подсудимых была Анастасия Булыбенко. Асю приговорили к двум с половиной годам колонии. Она отбыла срок «от звонка до звонка», как и положено политзаключенной, и думала, что теперь ее оставят в покое. Не оставили.

— Когда я на следующий день после освобождения пришла становиться на учет в уголовно-исполнительную инспекцию, рассказывает Ася, то сразу спросила, могу ли я уехать за границу: учиться, лечиться и так далее? По закону запрет на выезд снимается сразу после освобождения. Инспектор сказала: да, конечно, запрет снят. Но в тот же самый день, когда сняли запрет на выезд, меня снова внесли в список невыездных. Причем с той же формулировкой — осужденная за совершение преступления. То есть де-юре получалось, что я всё еще отбываю срок в колонии. Я спросила инспектора, что всё это значит. Она куда-то сходила и, вернувшись, сказала, что запрет всё равно не снимут.

Анастасия Булыбенко. Фото: Правозащитный центр Вясна (Весна)

Ася прекрасно понимала, что восстановиться в университете ей не позволят. К счастью, ей удалось устроиться на работу — для инспекции это был плюс: Асю не заставляли являться туда каждые три дня и докладывать, как идет поиск работы. Но девушка хотела продолжить учебу, а это было возможно только за границей. И она решила законными путями добиться отмены незаконного запрета на выезд. Ася начала писать жалобы. Сначала — в РУВД, потом — в ГУВД. А когда из обеих милицейских инстанций пришли ответы со словами «проведена проверка, нарушений не выявлено», Булыбенко подала в суд на ГУВД.

Судебных заседаний было два. Инспектор уголовно-исполнительной инспекции на первом заседании заявила, что причиной для внесения Аси в список невыездных стал внутренний рапорт. А на втором — сказала, что запрет на выезд снят, так что и говорить не о чем. Ася отозвала исковое заявление, и все мирно разошлись. Из суда девушка зашла в магазин, а на выходе из магазина ее уже ждали: «Пройдемте с нами». После ее выхода из колонии на тот момент прошло пять месяцев.

— Меня повели к машине, повезли в РУВД и оформили протокол за мелкое хулиганство. Потом суд, 15 суток и тюрьма на Окрестина. Конечно, было очень страшно: я же помню, как составляются обвинения по уголовным делам, пока человек сидит по «административке». А накануне освобождения ко мне пришел человек в штатском. Он не представился. 

Когда я попросила его представиться он ответил: «Да зачем тебе это». Думаю, это был сотрудник КГБ — я с ними уже сталкивалась при первом задержании по уголовному делу.

Он не предлагал мне сотрудничество, он просто морально меня извел. Он потребовал, чтобы я дословно процитировала государственный гимн. Я не помню слова этого гимна. Тогда он сказал, что я не выйду отсюда, пока не выучу гимн.

На следующий день, когда истекли 15 суток ареста, Асю Булыбенко вывели из тюрьмы, посадили в машину и снова повезли в суд. Теперь ее обвиняли в неповиновении милиции во время первого задержания — того, после суда. Уже без заездов в РУВД, без составления протокола. Суд быстро назначил еще 15 суток ареста. Ася поняла, что тот серый человек в штатском угрожал не зря. И следующие 15 суток она учила гимн и все государственные праздники. С Асей в камере сидела учительница истории. Учительница эта и помогла ей выучить всю эту бессмысленную массу слов и дат.

— Теперь я знаю не только гимн. Я теперь знаю, когда у нас день КГБ, день милиции, день государственного герба и флага. На 14-е сутки ко мне пришел тот же «гость». Он устроил экзамен. Потребовал рассказать гимн — сказал, что таким образом проверит, насколько я исправилась. Он был отвратителен. Для меня он теперь воплощение всех карателей. Я не могу его забыть. Это было просто издевательство. Я запуталась в словах гимна, хотя добросовестно его учила. Он сказал, что я плохо выучила урок, что мне дают последний шанс, что выезжать мне запрещено, что меня найдут везде и, наконец, что в следующий раз я сяду надолго. Вторые 15 суток, кстати, прошли быстрее — я просто выпала из реальности и до сих пор пытаюсь в нее вернуться.

Когда Ася всё-таки вышла после 30 суток ареста, дома ее уже ждал чемодан, собранный родственниками. Девушка не знала, вычеркнули ли ее из списка невыездных или в очередной раз туда внесли — времени не было что-то выяснять. Он села в маршрутку и поехала в Вильнюс. А по дороге всё время ела. Бесконечно что-то жевала, боясь, что на границе ее арестуют и снова начнется тюремный голод.

Как ни странно, до Вильнюса она добралась: кагэбэшник приходил в пятницу, а выпустили ее в субботу. То ли не успели обновить базу невыездных, то ли он самодовольно решил, что после месяца на Окрестина и прямых угроз «найдем где угодно» Ася тихо засядет дома и сольется с обоями. Или, наоборот, побежит лесными тропами, ища дырку в границе, но никак не поедет на легальной маршрутке.

В итоге девушка их переиграла. Она в Вильнюсе, в безопасности. К ее маме приходят и звонят из милиции. А сама Ася пытается, по собственному определению, вернуться в реальность. И забыть того безглазого анонима в штатском, который кричал, что она плохо выучила гимн и в следующий раз сядет надолго.

История вторая

Срок — два года, профучет — 15, список экстремистов — пожизненно

Ольга Класковская — одна из первых белорусских политзаключенных 2020 года, которая отсидела больше, чем «до звонка». Ее арестовали 14 октября после акции протеста и обвинили в участии в перекрытии дороги в Минске. Приговорили к двум годам колонии. А через год этапировали из колонии в СИЗО и предъявили новое обвинение — в оскорблении представителя власти (за комментарий в соцсети, оставленный еще до ареста), и «звонок» сдвинулся еще на полгода.

Ольга Класковская,. Фото: Правозащитный центр Вясна (Весна)

Ольга — журналист. Она прекрасно понимала, выходя из колонии, что работать по профессии в Беларуси уже не сможет: к тому времени независимых медиа, как и собственно журналистов, в стране не осталось. Но уезжать из Беларуси она не хотела. И, выйдя, всерьез думала устроиться работать швеей — в колонии на швейном производстве она получила за время отсидки несколько квалификаций: швея, оператор швейного оборудования, термоотделочник. Но на свободе в Беларуси (звучит как оксюморон — «на свободе в Беларуси») она провела только шесть недель. Потом пришлось уезжать.

— Еще до моего освобождения, — рассказывает Ольга, — и администрация колонии, и сотрудники управления департамента исполнения наказаний по Гомельской области предупреждали меня, чтобы сидела тише воды ниже травы и не отсвечивала. Вот так и сформулировали. Никаких интервью, никаких комментариев. А потом всё интересовались, кто приедет меня встречать в колонию и во сколько. Начальник колонии Толстенков предупредил: если вдруг надумаешь вести какой-то стрим, выйдя из колонии, немедленно поедешь снова в тюрьму, у меня всегда найдется для тебя автобус с ОМОНом.

А когда я всё-таки вышла и приехала домой, ко мне приехали сотрудники ГУБОПиКа еще и суток не прошло с момента освобождения. Я как раз принимала в тот момент ванну, о которой мечтала два с половиной года. И в этот момент они начали ломиться в дверь. Они требовали, чтобы я немедленно открыла, и вели себя агрессивно. Я выскочили из ванной, мокрая вся, едва успела набросить халат. И еще открыть не могла сразу, потому что пока я сидела, мама дверь поменяла, и я всё никак не могла попасть ключом.

Когда они всё-таки зашли, то сразу сказали: «Мы хотим предупредить тебя, чтобы ты ни в коем случае не вздумала давать какие-то комментарии, интервью экстремистским СМИ, иначе будет новое уголовное дело».

Потом они пытались меня завербовать. Говорили: а вы можете пойти нам навстречу и сообщить, если с вами будут связываться представители экстремистских СМИ или экстремистских формирований и что-то предлагать, или если вы узнаете, что что-то планируется в Беларуси. Я, конечно, отказалась. Потом они еще спрашивали, куда я собираюсь трудоустраиваться и не намерена ли уезжать из Беларуси. Напоследок предупредили, что это не последняя наша встреча.

Наверное, следовало уехать немедленно, тем более что Ольга всё-таки дала одно интервью — правозащитному центру «Вясна» (разумеется, он признан экстремистским формированием). Интервью было анонимным, но вычислить «недавно освободившуюся политзаключенную», рассказывающую об издевательствах над заключенными в женской колонии Гомеля, было нетрудно. Тем не менее, она всё еще надеялась остаться дома.

Гомельская женская колония. Фото: Правозащитный центр Вясна (Весна)

Сразу после освобождения Ольга пошла становиться на учет в уголовно-исполнительную инспекцию. И ее поставили на учет на 15 лет (друзья говорили: интересно, а почему не пожизненно?) А это значит — приходить отмечаться, являться по вызову на «профилактические беседы», не выезжать без разрешения инспекции и открывать дверь в любое время суток.

«Инспектировать» бывшую заключенную приходили не только сотрудники уголовно-исполнительной инспекции, но и представители других милицейских подразделений. А если учесть, что Ольгу внесли в список экстремистов, каждый вызов в милицию мог стать билетом в один конец. К слову, процедуры исключения из списка экстремистов в Беларуси нет. Если внесли — то пожизненно. Вернее, до смены власти. И через полтора месяца ее вызвали в уголовный розыск.

— Я хорошо запомнила дату: 1 февраля. Потому что они позвонили мне 30 января, в день рождения. Такие «подарки» не забываются, — вспоминает Ольга. — В уголовном розыске меня мариновали три с половиной часа. С сотрудниками угро был кагэбэшник — он не задал мне ни одного вопроса, только сидел и внимательно слушал. Меня спрашивали о моих взглядах — не изменились ли они после отсидки. Предупреждали, что если, боже упаси, на территории моего района что-то произойдет, то на плаху ляжет именно моя голова.

Потом потребовали телефон. Отвели к какому-то технарю, он их спрашивает: вы ее арестовываете? У меня сердце упало. Сопровождавшие говорят: нет пока, это освобожденная по экстремистской статье. Спросили пароль от двухфакторной аутентификации. Я сказала, что не помню. Тогда они говорят: мы всё равно твой телефон взломаем и всё, что нам нужно, оттуда вытянем. А женщина-майор добавила: «И это очень не понравится тем, кто тобой интересуется». 

То есть дали понять, что весь этот контроль, вторжения домой и в мессенджеры — это не милицейская, а гэбэшная инициатива.

В итоге они попытались взломать этот пароль, отправив запрос на его смену в телеграм с моего телефона. Но телеграм не подвел: пришел ответ, что смена пароля возможна через неделю. Не знаю, как это вышло. И меня отпустили, приказав явиться через неделю с телефоном. И я решила, посоветовавшись с семьей, не испытывать судьбу. Я покинула Беларусь. Пароля они не дождались. Зато к моей маме начали приходить каждый день. И теперь, я знаю, против меня возбуждено еще одно уголовное дело.

История третья

Жизнь под видеорегистратор

Леонид Судаленко — правозащитник из Гомеля, руководитель гомельского отделения «Вясны». Ему, можно сказать, отчасти повезло: уголовное дело против него возбудили еще в январе 2021 года, за восемь месяцев до полного разгрома «Вясны» и ареста ее руководителей. Если бы Судаленко арестовали вместе с ними, он, как и руководитель «Вясны», нобелевский лауреат Алесь Беляцкий и его соратники, получил бы срок в девять-десять лет. А так — обошлось тремя годами. Кстати, на суде над Беляцким прокурор включал запись «прослушки» краткосрочного свидания Судаленко с женой после приговора.

Леонид Судаленко,. Фото: Правозащитный центр Вясна (Весна)

Леонид полностью отсидел срок в витебской колонии номер три и вышел оттуда. Сначала он думал, что по-прежнему будет защищать права человека и жить дома с семьей. Он восстановил аккаунт в фейсбуке и начал выставлять фотографии — исключительно бытовые, разумеется: жена, мама, дача, камин, уют, «спасибо всем, кто поддерживал». Но на родине продержался ровно две недели. А потом всё-таки уехал в Литву.

Когда я выходил, то надеялся, что выхожу на свободу, — рассказывает Леонид. — А попал из тюрьмы в тюрьму. Впрочем, по-другому вряд ли могло быть — давай уж тогда начнем не с освобождения, а с самого начала, чтобы всем было понятно. Как только человека арестовывают по политической статье и помещают в СИЗО (в моем случаен это было СИЗО №3 Гомеля), его сразу же ставят на профучет в нарушение презумпции невиновности. То есть человека только что арестовали, а он уже считается склонным к экстремизму и захвату заложников. И когда после года в гомельском централе меня привезли в витебскую колонию, я туда, считайте, заехал уже злостным нарушителем благодаря этому профучету.

И так происходит со всеми политическими. Сразу начинается предвзятое отношение — в ШИЗО можно попасть за случайно расстегнувшуюся пуговицу, за приветствие или доклад, который не понравится сотруднику. И по десять раз в день каждому двадцатилетнему засранцу, пришедшему по объявлению после армии работать в колонию, я должен был докладывать: «Судаленко Леонид Леонидович, склонен к экстремизму и иной деструктивной деятельности…» Они говорили: ну что ты там, старый, намутил, не жилось тебе спокойно, теперь вот докладывай. И снова, и снова докладываешь: «Склонен к экстремизму и иной деструктивной деятельности».

Леонид вообще не надеялся выйти даже после «звонка»: за десять дней до освобождения его отправили в ШИЗО, и он был убежден, что дальше — статья 411 о неподчинении требованиям администрации исправительного учреждения и новый срок. Даже когда в пять утра, пока вся зона еще спала, Судаленко вывели за КПП и показали: вон, там остановка, тебе туда, — он думал, что сейчас подъедет автозак или машина с людьми в штатском, и всё начнется заново. Тем более что еще во время отсидки к нему приезжали из следственного комитета и угрожали новым уголовным делом о клевете в отношении судьи (после приговора Леонид писал заявление с требованием привлечь к ответственности тех, кто «по беспределу» посадил его на три года). Тем не менее, до дома он добрался благополучно, и никаких мыслей об эмиграции у него не было. 

Судаленко надеялся устроить свою жизнь дома. Он не предполагал, что действительно попадет из тюрьмы в тюрьму. Потому что срок-то закончился, а фамилия в списке экстремистов осталась.

— В Беларуси нет процедуры исключения из экстремистского списка, — объясняет Леонид. — Некуда писать заявления, невозможно оспорить в суде. Ты попал в список — и всё. Живи с этим, только на свободе недолго протянешь. Я пришел становиться на учет в уголовно-исполнительную инспекцию — как положено, в течение трех суток с момента освобождения, — и меня обложили такими правоограничениями, что будто бы и не выходил из колонии.

Дважды в день ко мне приходили сотрудники милиции с видеорегистратором и фиксировали: «В 11:40 находился дома». Я говорю: я что, под домашним арестом или на «химии»? Я же вроде как на свободе, у меня справка об освобождении есть. Всё равно приходят. И каждое воскресенье нужно ходить в милицию, отмечаться, рапортовать о своем образе жизни, о ситуации с трудоустройством, выслушивать их «профилактические беседы» и понимать, что сегодня выпустят, а в следующее воскресенье — не факт. Пришел, отметился, отчитался, посмотрел фильм о вреде наркотиков.

А вечером они снова приходят ко мне домой с видеорегистратором. И предупреждают, что телефон должен быть всегда включен, домофон должен быть всегда включен. Понимаете, я два с половиной года в колонии под видеорегистратор прожил. И днем, и ночью. И вот теперь, когда я формально свободен, я снова вынужден жить с видеорегистратором. Естественно, я был морально подавлен, я был опустошен. Каждый раз, когда в дверь звонили со словами «откройте, милиция», я был убежден, что пришли меня забирать. Тем более что байкера Андрея Иванюшина, который почти одновременно со мной освободился из колонии, через месяц арестовали снова — за участие в акции протеста в 2020 году. Он отсидел уже, вышел, а теперь снова в СИЗО.

Было понятно, что я долго на свободе не пробуду. И я понимал, что сроки теперь другие. А для меня новый срок в десять лет — это уже путевка в один конец. Очень трудно было принять решение — у меня сын-школьник, жена, теща. Но жена сказала, что уж лучше на свидания будет ездить в Вильнюс, чем в витебскую колонию. Кстати, после того как я выехал, они и к жене моей приходили, и даже соседей терроризировали вопросами, что им обо мне известно. В конце концов я написал в инспекцию письмо со своим литовским номером телефона: пусть звонят, я им буду отчитываться о своем образе жизни и трудоустройстве. Мне скрывать нечего.

*

Леонид, Ася, Ольга — это те, кому, считайте, повезло. Они успели уехать. Повезло брестскому блогеру Александру Кабанову, который отсидел свои два с половиной года и сразу же уехал: через три месяца после отъезда его объявили в розыск и возбудили сразу несколько уголовных дел. А вот Андрей Иванюшин не успел уехать — или не захотел: он ведь уже отсидел два с половиной года за участие в акции протеста. Тем не менее, на свободе он находился ровно два месяца: в то самое время, когда Судаленко уезжал из Беларуси, за Иванюшиным пришли. Теперь он снова в СИЗО — и снова за участие в протестах. Акций-то было много: за одну отсидел, освободился — и можно сажать за следующую.

Впрочем, некоторые не успевают даже выйти. У политзаключенного Дмитрия Дашкевича срок закончился 11 июля, и он даже вышел за ворота. Но его тут же задержали снова — по статье 411 о невыполнении требований администрации исправительного учреждения. Снова увезли в СИЗО, а потом добавили еще год строгого режима.

Полина Шарендо-Панасюк, которая уже отсидела «лишний» год по той же статье 411, должна была освободиться 6 августа. Но 4 августа ее увезли из колонии в СИЗО, где снова судили, снова по 411-й, и снова добавили год. Вернее, год и три дня: подсчитали, что три дня по старому сроку Полина не успела отсидеть. Родственники, кстати, когда ее увезли в СИЗО из колонии, решили воспользоваться тем, что Полина снова подследственная, а не осужденная: подследственному разрешены передачи, 30 килограммов в месяц. Но в гомельском СИЗО у них передачу не приняли: оказалось, что в первый же день в СИЗО ей принесли мешок битых гнилых яблок весом ровно в 30 килограммов. И всё. Лимит на передачи исчерпан. Идите домой, родственнички.

Белорусы — люди толерантные и ничуть не кровожадные. Поэтому никто никогда не предложит расправляться с карателями в ответ на все их скотские поступки. Но заставить их потом, когда Беларусь станет свободной, жрать гнилые яблоки и петь гимн круглые сутки — очень хотелось бы.