— Расскажите, пожалуйста, как вы вообще? Удалось ли как-то освоиться в этой так называемой новой реальности?
— Все время говорю об этом, и думаю, и, кого могу, поддерживаю из друзей, потому что важно, как будто бы, сделать вид, что ничего нет и продолжать жить. Но, с другой стороны, это чудовищное сопротивление внутри меня. Потому что я должна забыть о том, что идет война; я должна привыкнуть к тому, что это теперь данность, с которой мы будем жить: где-то там идет война. Знаете как: мало ли что там в арабо-израильском конфликте происходит с, дай бог памяти, сорок какого-то года. Пока, пожалуй, самая большая сложность — это в себе как-то сочетать, не сойти с ума и не раздвоиться. Конечно же, постоянно сохраняя себя с этой маской как в самолете.
— «Сначала на себя», потом на ребенка.
— Да, мы все ее надели и носимся в этой маске, в которой ничего не видно, но хотя бы дышать легче. И вот все мы в такой ситуации, что должны, прежде всего, сохранять себя для того, чтобы потом кому-то помочь. Но вот сейчас уже наступает время принятия решения внутри меня. А кому, собственно, мы собираемся помогать, кроме того, что мы, по умолчанию, всем миром будем с Украиной в ближайшее время?
— Война настигла вас, когда вы находились в Киеве. Какое чувство преобладало у вас в эти дни? Это был страх или это было какое-то разочарование, ненависть, несправедливость?
— Особенность моей ситуации заключалась в том, что я оказалась «внутри». То есть, слава богу, не внутри прямо каких-то боевых действий, но внутри той страны, на которую напала моя. Вот это, пожалуй, все, что было из эмоций. То есть кроме ужаса и неспособности справиться мозгом с ситуацией, прежде всего, удивление: а какого, почему я здесь оказалась в этот день? Почему-то именно ты, Таня, оказалась здесь?
Вот теперь я примерно прослеживаю: почему и зачем мне это было нужно. Эмоции были, разумеется, разные. Но у меня был такой эмоциональный шок. Я прямо советовалась потом с психологами.
Я продолжала как-то обустраиваться внешне, а внутри играла роль какая-то особенность моего эмоционального устройства. Оно позволило мне достаточно адекватно следить как бы со стороны за тем, как это все происходит. Какого-то, прямо сказать, ужаса, что я легла на кровать и закрыла голову руками, нет, у меня такого не было.
— Мы и не ожидали от вас такого ответа, честно говоря.
— Если бы я сидела так же, как и многие мои друзья, в Москве, я была бы, конечно, в жутком ужасе и переживала бы за тех, кто находится там. Мы все искали близких, друзей. У меня, например, мой родной дядя в Киеве.
— Вы говорите, что потом поняли, почему и зачем вам это было нужно. И эта история про то, что вам это дало. К чему вы для себя пришли? Как вы сейчас это рефлексируете?
— Вы знаете, вот сейчас, спустя три месяца меня это привело к знакомству с огромным количеством людей, к знакомству с какими-то новыми вызовами, разумеется, именно от тех, кто много помогает. Но мне сейчас кажется, что это все нужно каким-то образом объединять и двигаться куда-то дальше: объединять усилия в помощи Украине. Все, чем мы можем помогать, мы помогаем. И даже я, сидя в Испании, делаю это. Но при этом, конечно, прежде всего, я считаю, что нам нужно задумываться о нашей стране и о том, что там какая-то с ней, ну, уже, простите, совсем фигня. Что-то уже надо делать, ребята: с этим жить уже невозможно.
— Отъезд в Европу — это вынужденная мера сейчас?
— Я была на съемках в Киеве и, собственно, собиралась возвращаться в Москву после съемок, которые закончились 23 февраля. Но уже в Москву я вернуться не смогла. Я продолжала свою многолетнюю оппозиционную деятельность, например, какие-то прямые эфиры в Инстаграме. И в принципе, тогда стало понятно, что я могу уехать с более менее минимальной гарантией того, что я доеду, что меня проводят. И стало понятно, что в Россию мне уже ехать как-то и не очень-то и можно. В принципе, уезжая в Киев на пять дней на съемки, я видела, что тех, кто высказывается против возможного столкновения Украины и России, настигают большие репрессии внутри страны. Поэтому я с пониманием относилась и отношусь до сих пор к той ситуации в которой мы оказались. То есть нас украинцы обвиняют в том, что мы ничего не делаем, не выходим на улицы. Но я прекрасно понимаю, что если я вернусь, например, из Киева в Москву, то я не то, что на улицу не смогу выйти, мне бы дальше квартиры своей найти какое-нибудь безопасное место. Я приехала в Испанию, потому что здесь у меня есть вид на жительство. Здесь у меня есть арендованное жилье. И, собственно, у меня, в отличие от многих российских беженцев, есть открытый счет в банке, да и в целом, я много лет здесь прожила. Это для меня понятная структура. Сейчас сижу здесь по-прежнему и возвращаться в Россию не хочется: как-то боязно. Хочется иметь возможность свободно передвигаться по миру. И каждый раз, когда я думаю о том, чтобы приехать в Москву, понимаю: самое ужасное, что может быть — закроют. Все закроют: и меня закроют, и границы закроют. И это как-то совершенно не входит в мои планы.
— Вы уехали с детьми? Как они вообще реагируют на происходящее? Где они сейчас?
— Дети, наверное, — самая большая моя боль была, пока я сидела в Киеве, потому что они очень были обеспокоены. Ну, Михаил, разумеется, тоже. Вот дети уже взрослые. Я не могу сказать, что я как-то там могу брать с собой, как авоську и возить: 26 и 23 года старшим, а младшей — 15, и она учится в Англии. И, в общем, на летние каникулы тоже в Москву, естественно, не поедет, ну потому что там нет ни папы, не мамы.
— А вот интересно, особенно с младшей дочкой: как вы разговариваете с ней про войну? Какой язык у вас в семье?
— У нас, слава богу, в семье с детьми абсолютно честные разговоры. Конечно, все читают новости. Они все понимают. И, конечно, она, наверное, страдала и переживала больше всех. Она просто не могла остановиться: плакала, плакала, плакала, обнимаясь со своей одноклассницей из Украины, которая была с ней в Англии — они плакали вдвоем. Мы, конечно же, все обсуждали, а я ее успокаивала. В конце концов, я ее успокоила и сказала: «Знаешь что, Антонина, ты там сидишь и рыдаешь, но почему-то я тебя успокаиваю, а не наоборот, хотя я нахожусь в центре Киева».
Они очень хотят в Москву вернуться, но здесь у нас приезжает огромное количество людей, которые туда-сюда мотаются. Они, в общем, подтверждают и рассказывают, что в Москве происходит и что там, в общем, уже не та ситуация. Вернуть назад эту беззаботную жизнь, которая у нас была до войны, не получится. Это сейчас история, с которой нам всем нужно смиряться: и детям, и взрослым. История заключается в том, что мы должны попрощаться со своим прошлым. Вот сказать «все».