На землях сербского этнического ареала — а это собственно Сербия, Республика Сербская в составе Боснии и Герцеговины и значительная часть Черногории — есть свое «альтернативное» православие. Не столь многочисленное и разнообразное как в РФ и на постсоветском пространстве, но развивающееся абсолютно свободно — без гонений со стороны власти и угроз со стороны патриархии. Последняя презрительно называет его последователей «раскольниками», а они сами именуют себя «истинно-православными» (ИПЦ).

Избранный мною приход необычен даже на фоне всего остального «альтернативного» православия сербской традиции. Различные ИПЦ Сербии или Сербская свободная церковь подчеркивают свою национальную идентичность и имеют канонические центры на территории Сербии. Приход же в Ластве — после долгих юрисдикционных поисков — остановился на церкви русской традиции — Российской православной автономной (РПАЦ), с центром в Суздале. («Новая газета» неоднократно писала о гонениях на эту церковь, у которой власти РФ последовательно отбирали храмы, мощи святых, запугивали верующих, отказывали в регистрации и т.п.) 

Такой выбор предопределил усердное стремление воспроизводить русскую традицию вплоть до мелочей: прихожане-мужчины обязаны тут носить бороды, женщины — платочки и юбки до пола, большинство песнопений стараются исполнять на церковнославянском с русским произношением, а немногочисленные иконы, напечатанные в России, почитаются почти как чудотворные. Разумеется, появление живого носителя этой традиции, способного «спеть Пасху как в Суздале», вызвало в Ластве некоторый фурор. Что, конечно, немало смутило автора этих строк.

Храм и старец

Но — надо не ударить в грязь лицом. Имея многолетний опыт пения в церковном хоре и вооружившись скаченными из интернета нотами, за два часа до полуночи я пришел на импровизированный клирос деревенского храма. Он посвящен Успению Богородицы и находится «в стадии строительства» — как и абсолютное большинство зданий в Республике Сербской. Формально это объясняют последствиями Балканской войны 1990-х, которая «все порушила». Неформально — особенностями национального законодательства (с незавершенных объектов не взимается большинство налогов) и национального характера («Нет пределов совершенствованию домашнего очага!»). 

интерьеры храма предельно аскетичны, акустики нет и в помине. Основу прихода составляют две многодетные семьи — хозяина дома старца Митрофана и священника Алексия. 

70-летний старец чрезвычайно колоритен. Говорит, что еще в титовскую эпоху решил стать «четником»(последователем национал-монархического антикоммунистического повстанческого движения) и перестал брить бороду и стричь волосы. Это придает Митрофану монашеский вид. Но он не монах — обширное хуторское хозяйство ведет вместе с женой Еленой, с которой периодически вступает в богословские дискуссии с гендерным оттенком. 

Митрофан ощущает в себе склонность к философствованию, основанному на патриархальном христианском мировоззрении. Говорит назидательно и эмоционально — примерно таким я представлял себе стиль «руського Сократа» Григория Сковороды. Основные темы митрофанова философствования — смирение, роль мужчины в мироздании и пагубность денег. Но особо эмоциональной становится его «проповедь», когда речь заходит о политике — «как и положено истинному сербу», главным врагом считает Америку, а главным другом — Россию, которая персонифицирована в образе Путина.

Служба: сделаем это по-московски

Но вернемся к пасхальной службе. Учитывая мою неожиданную «мессианскую» роль и масштаб ожиданий собравшихся, справиться с поставленной задачей было непросто. Многочисленными детьми прихожан клирос воспринимается как игровое пространство, а появление на нем экзотического гостя еще больше подогрело интерес. Сменяя одна другую, стайки детей пробивались на клирос и старались от всей души подпевать — конечно, имея слабое представление о тексте и мелодиях. Вся моя нотная библиотека быстро потеряла смысл — надо было искать какой-то тонический компромисс с музыкальными вкусами собравшихся. Моего голоса хватило аккурат на пасхальную заутреню — пели ее долго, повторяя каждый тропарь канона Воскресения Христова (а всего их более 20) по 6 раз. Стилистически это было настоящее попурри: сначала священник в алтаре пел балканским распевом, близким к греческой традиции, потом я — московским, а потом матушка (жена священника) еще раз прочитывала тот же тропарь нараспев. Когда началась литургия и почти все дети уснули, власть на клиросе — к моему облегчению — перешла к авторитетному прихожанину, который спел литургию в фольклорной манере. Почему-то ему подпевали меньше — видимо, уже устали.

 Службы начинаются торжественно, неспешно, но где-то к середине первоначальный запал проходит и темп ускоряется. Редкий прихожанин достаивает службу от начала и до конца. Заметно и то, что церковнославянский язык, особенно с московским произношением, непонятен — а на сербском почти ничего не читают.

Но вот, наконец, священник окропил пасхальные яйца (куличей и творожных пасок не было) и все радостно спутились на первый этаж — в трапезную. Трапеза — истинный центр церковной жизни в Боснии (и только ли в ней?).

Неманя и трапеза

Сербские трапезы, апофеоз местного гостеприимства, требуют хорошей физической и морально-психологической подготовки. Если они приходятся на праздник (например, Пасху), то могут тянуться целыми днями. В остальных случаях — до тех пор, пока наиболее почетный участник (скажем, гость) не уйдет в довольно бесцеремонной форме или пока хозяин дома не заснет за столом. Насколько я мог заметить, в повседневной жизни на Балканах едят мало — с утра до вечера подкрепляют себя крепким кофе с ракией (местный самогон разной степени крепости). Лишь после захода солнца, когда заканчиваются хлопоты по хозяйству, предлагается полновесная трапеза. Но аскетизм трудовых будней вполне компенсируется фантастическими праздничными трапезами.

В первый день Пасхи, после ночной службы, гостеприимные хозяева разбудили меня рано утром и повезли в соседнее село к старшему сыну Немане, который заколол в честь светлого праздника поросенка и готовил его на вертеле. Неманя — один из четырех детей старца Митрофана, в свою очередь, родил еще четверых, и это не предел. Будучи чемпионом своего региона по кикбоксингу, занимается весьма деликатной работой — улаживает конфликты в сфере местного бизнеса. В России его должность назвали бы решалой. Семья чрезвычайно гордится Неманей, потому что «все вопросы» он решает без применения оружия — «одним лишь авторитетом». По его словам, вопросы сводятся к конфликтам вокруг казино (Босния — балканский центр игорной индустрии) и наркотрафика, маршруты которого тянутся через эту прекрасную страну с Ближнего Востока в Западную Европу.

По мере разрезания поросенка сотрапезники оприходовали одну бутылку пива за другой; кто-то пил ракию, а иностранный гость (то есть я) и женщины — вино. Конечно, этим я несколько разочаровал принимающую сторону, абсолютно убежденную, что каждый русский способен пить ракию литрами, утверждая этим свою богатырскую мощь и право на мировое господство. Удивление не ограничилось моим отношением к алкоголю.

Надежда на Русию

Бывший водитель-дальнобойщик Душан — интеллигентный человек, неплохо говорящий по-английски (один во всей компании!) — воспринял мой отказ от ракии как вызов. Уже к началу пасхальной службы он пришел с хорошо выраженным перегаром. «There are no Russians who don't drink vodka», — безапелляционно заявил он. «I’m an European Russian», — попытался отшутиться я. Шутка воспринята не была…

 И тут надо признать, что таких горячих сторонников Путина как боснийские сербы, пожалуй, надо еще поискать в самой России. Если для большинства россиян Путин — более-менее осязаемая реальность, пусть и наделенная некоторыми божественными свойствами, то из сербского анклава на Балканах он смотрится как могущественный Геракл, живущий где-то на Кремлевском Олимпе, осеняющем далекую идеальную страну мечты — Русию.

Для зажиточных крестьян, живущих в красивых европейских особняках с черепичными крышами, окруженных огромными садами, передвигающихся по хорошим дорогам среди бескрайних полей пшеницы и кукурузы, наверное, было бы большим шоком увидеть реальную российскую глубинку где-нибудь на Псковщине или Вологодчине. Но мечта тем больше греет душу, чем менее она досягаема…

Политический «символ веры» представителя «глубинного» сербского народа звучит примерно одинаково в исполнении Митрофана, Немани или Душана. Он включает три пункта: 1) Запад — это зло, а центр его в Америке, в Белом доме; 2) Сербы — древнейший народ Европы (ему 7 тысяч лет!), наследники обширных земель от моря и до моря и несметных богатств, которые у них пытаются отнять все соседние народы; 3) Россия — единственная сила в мире, которая может победить зло Запада, а значит и вернуть сербам их земли и несметные богатства. Такой «символ веры» непротиворечиво объясняет всю противоречивую реальность, которая окружает верующих в него людей: если Босния и Герцеговина считается самой бедной страной Западной Европы, то это только потому, что ее разорил Запад, а Россия еще не пришла на помощь — она сейчас как раз пробивает сухопутный коридор через Украину. Мысли о том, что проблемы могут быть связаны с отличиями местной «трудовой этики» от западноевропейской, или о том, что жизнь в центре Европы в изоляции от этой самой Европы не способствует экономическому процветанию, даже не обсуждаются.

Мое свидетельство о России и Украине, о том, что «все далеко не так просто», стало серьезным идеологическим вызовом. Но поскольку «Запад» и «Россия» тут категории догматические, религиозные, то возможности логики в подобных дискуссиях очень ограничены. Тот факт, что их родная РПАЦ испытывает гонения со стороны той самой сказочной Русии и молится на каждом богослужении «об избавлении от горькаго мучительства безбожныя власти», как будто заставляет задуматься, что «не все так гладко в Датском королевстве». Но и обида на Запад, связанная с «несправедливым» разделом Боснии и Герцеговины на сербский и мусульманско-хорватский энтитеты и с бомбардировками Югославии, слишком велика. 

Боснийское сербское телевидение ретранслирует почти исключительно кремлевские нарративы, а альтернативная точка зрения, предлагаемая также боснийским, но мусульмано-хорватским телевидением, вызывает отторжение как лишнее напоминание о войне 1990-х. Вот так и живут три единокровных народа в этой «рыхлой конфедерации», как ее определяют учебники по политической географии.

***

Есть ли конструктивный выход из балканской цивилизационной ловушки? На мой скромный взгляд, иного выхода, кроме европейской интеграции, нет. И по нему успешно, хоть и на разных стадиях, движутся два единокровных с боснийским народа — хорватский и черногорский. С другой стороны, политические настроения, доминирующие в Сербии и Боснии, — убедительная иллюстрация того, как долго заживают раны войны, особенно если их нанесли друг другу близкие народы. Напомню, на всякий случай, что число жертв всех войн 1990-х гг. на территории Боснии и Герцеговины оценивается в 64 тысячи человек.

Алексей Малютин